Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 97 – Ри Даль

— Надежда Прокофьевна, — выговорил он наконец, поднимая на меня свои спокойные серые глаза. — Я не имел чести быть представленным вам прежде. И я не из тех, кто любит являться внезапно. Однако в нынешнем случае я взял на себя эту дерзость потому, что меня просили об этом два письма — одно сразу за другим — из города Цюриха. От человека, у которого, как я смею думать, есть на это известное право.

Цюрих.

Я заморгала. Цюрих? Из Цюриха я ни от кого писем не ожидала. Ни от кого, разве…

— Имя этого человека, — продолжал Аркадий Львович, наблюдая за моим лицом без всякой нарочитости, но и без отвода глаз, — Александр Ефимович Голубев.

Боже мой... Голубев...

Не то чтобы я о нём забыла насовсем. Нет. С месяц назад я как раз получила от него письмо. Спрашивал, как у меня сложилось? Получаю ли я уже практику? Не нуждаюсь ли в чём-нибудь? Передавал поклоны от Софьюшки. Передавал поклоны от Фридриха Фридриховича.

Я ответила быстро и кратко, и — да, скажу честно — небрежно. Несколькими общими фразами. Что дела мои переменчивы. Что переаттестация не состоялась, не вдаваясь в подробности. Что покуда я лишена возможности открыть практику. И что надеюсь это положение однажды поправить. Отправила то письмо и совершенно выкинула из головы.

Боже мой...

— Александр Ефимович… — проговорила я, стараясь, чтобы у меня не предательски не заиграла нижняя губа. — Александр Ефимович сейчас, кажется, всё ещё в Цюрихе?

— В Цюрихе, в Цюрихе, — кивнул Аркадий Львович. — При университете. Заканчивает свою клиническую ординатуру у профессора Грисингера. Думает к лету защитить диссертацию. И — что меня, признаться, не удивляет в человеке такого склада, — урывает между службой полчаса там, час сям, чтобы вот, сидя в чужой стране, писать прошения в свою.

— Прошения? — повторила я.

— А как же. Его прошение ко мне и есть причина того, что я нынче перед вами. Поскольку Александр Ефимович в нём изволил, скажем так, поставить меня в неловкое положение. Он, видите ли, в нём попросил меня посодействовать вам в том частном вопросе, который у вас возник.

Я смотрела на этого человека — на его спокойное, без фокуса лицо, на его серые ровные глаза, на его сидящие гладко по щекам бакенбарды, — и не знала, благодарить мне его сейчас, плакать, или прятать глаза в пол от стыда.

— Аркадий Львович, позвольте уточнить. Кто вы такой? То есть… Я ведь не имею чести знать.

Он улыбнулся уголком губ.

— Я, Надежда Прокофьевна, дворянин Тверской губернии, помещик не из самых обширных, но и не из самых скромных. Кроме того, имею некоторое отношение к управлению одного частного, не вам интересного предприятия в Петербурге. И — что, должно быть, и интересует вас более всего в нынешнем нашем разговоре — я имею в Петербурге и в Москве круг знакомых, среди которых, по случайности или по милости моих лет, попадаются и такие, которые имеют возможность кое в чём посодействовать. По случаям самого, должен заметить, разнообразного свойства. Меценатствую — слово, прямо вам скажу, мне самому неприятное, но иначе не объяснить. Меценатствую главным образом, по медицинской и по университетской линии. Что и связало меня в своё время с Александром Ефимовичем, у которого мать — давнее знакомство нашей семьи.

Я кивнула. Ничего не говоря.