Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 119 – Ри Даль

— Поздравляю. Это хорошее место.

— Спасибо. Не самое плохое.

Помолчали.

И тут я сделала то, что мне самой потом стало непонятно — спросила то, о чём, по чести сказать, я в эту минуту меньше всего собиралась спросить.

— А Софья?

Он опустил глаза. Минуту молчал. Потом — поднял.

— Софья осталась в Цюрихе.

— А когда приедет?

— Не приедет. Я… она пока остаётся. Мы… мы оба решили, что так будет лучше. Она нынче готовит свою диссертацию у профессора. Грисингер согласился её принять. Ей не до переезда. И, кроме того, она… она не очень хотела ехать со мной в Россию.

— А ты, выходит, не очень хотел оставаться с ней в Швейцарии.

Я заметила, как у него запылала шея над воротником.

— Naden'ka, — выговорил он тихо, — давай мы с тобой… давай мы с тобой не сейчас об этом. У меня… у меня к тебе совсем другой разговор, Naden'ka. Совсем другой. Я ведь тебе приехал, Naden'ka. Не на работу. Точнее — и на работу, разумеется, тоже. Но если бы у меня не было ещё и тебя в этом городе — я бы и работу не взял. Понимаешь меня?

— Не понимаю, — ответила тихо.

— Понимаешь. Я знаю, что понимаешь. Я ведь… я ведь, Надя, тебя ни на день не забывал. Слышишь? Ни на день. Ты ведь… ты ведь была для меня в Цюрихе самым лучшим, что у меня там было. Мы...

— Мы расстались, Фридрих, — докончила я за него. — И ты, насколько мне известно, собирался жениться на Софье.

— Да... Я... Я выбрал Софью. Это была самая лёгкая дорога. Но это была не любовь, Надя...

— Фридрих, — выговорила я, и в собственном моём голосе мне послышалось что-то очень ровное, очень безразличное, какого я в себе раньше не слыхала. — Я не желаю этого знать. Это больше не моё дело.

— Не сердись, Naden'ka. Дай мне закончитть. Я… я знаю, как это сейчас выглядит со стороны. Я не лгу тебе. Я… я бросаю Софью. Я понимаю, что я её бросаю. Это нехорошо. Это, может быть, и подло. Только… только мне теперь — я в эти последние полгода это понял окончательно — мне с ней нечем дышать. Не из-за неё. Из-за себя. Я неправильно выбрал. Если я люблю, и всегда любил, и буду любить — тебя, Надя, — то я и должен ехать к тебе. Потому что иначе мне не жить.

Он сидел передо мной — на моём же одиноком стуле, в его прекрасном швейцарском костюме, в его прекрасном швейцарском платье, со своими подёрнутыми влагою серыми глазами, со своею аккуратною манерой складывать руки в коленях, — и я как будто бы видела его впервые. И как будто бы — давным-давно.

И там, у меня внутри, в эти секунды его исповеди, разом проносились два года назад. Цюрих. Маленький, узкий мой Цюрих. Мой обморок в анатомическом зале. Кто-то поднимает меня. Кто-то несёт меня на руках, как несут ребёнка. Кто-то поит меня с ложечки. Кто-то спорит с Голубевым у меня над койкою. Кто-то по вечерам приходит за мной к окну и стоит за углом университетского забора, ждёт, пока я выйду. Кто-то — целует мне впервые в жизни руку, и в коридоре нашего общежития смущённо стоит у стенки, прежде чем сказать мне то, чего я уже сама от него ждала. Это всё был он. Это всё был Фридрих. И я тогда я его любила. Я его любила обыкновенно, той любовью, какой любят молодые равные люди друг друга, обоюдно и без подвоха, без того, чтобы у тебя в груди стонало по этому поводу что-нибудь сильнейшим пожаром.

А потом моя любовь к нему завершилась сама собой. Её больше не существовало.