Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 121 – Ри Даль

— Фридрих, — сказала я тихо. — Дай мне подумать.

— Я… я дам тебе ровно столько, сколько ты захочешь. Я могу даже уйти прямо сейчас, чтобы тебя не торопить. Хочешь — я к тебе завтра приду? Хочешь — я к тебе на службу зайду? Завтра. Послезавтра. Через три дня. Когда хочешь.

— Приходи через два дня. К концу приёма. На службу. У меня к этому часу будет ответ. А сейчас… сейчас иди.

Два дня я почти не спала. Думала о многом, думала о разном. Перебирала в уме две мои любови.

Понимала: это две разных любви. Совершенно разных. Одну — к Фридриху — я помнила тихою, ровною, утренней. Той самой, какой любят неторопливо, добротно, у себя дома, выпуская гулять собаку, ставя кофейник на плиту, и заранее знающим, какие котлеты будут к обеду. Эту любовь я тогда переживала первый раз в жизни, и думала про неё, что она — самая. И — вот ведь как сложно устроено в нас всё, — может быть, потому, что она у меня была первая, я её и нынче в груди своей припоминаю с какою-то благодарною, тёплою нежностью. С нежностью настоящей. Какая бывает между уже взрослыми людьми — к местам и людям, которые их когда-то впервые умыли.

Другую — к Фёдору Михайловичу — я помнила огнём. Той самой, через которую я не прошла, а пронеслась. Той самой, которая раскрыла мне меня самое в таком виде, в каком я себя до неё не знала. Это была высшая любовь. Это была — может быть, последняя моя любовь. Я не из тех женщин, у которых эти высшие любови ходят табунами. У меня была одна — и я её отпустила, не из расчёта, не из малодушия, а от того что иначе не могла.

И — ведь странное дело — эти две любви ни в чём не походили друг на друга. Ни одной, ни одной общей черты у них не было. Точно у двух разных людей, которые носят одинаковые имена, и кроме имени между ними нет ничего общего.

Лишь одно. Обе они — уже прошли. Обе остались позади. Ни к одной из них мне не было пути назад.

И я решила.

На следующее же утро оттослала в попечительский совет записку: «Согласна с предложением. Прошу составить ходатайство Нижегородскому губернскому земству». Подписалась. Запечатала. Отдала фельдшерице.

Под вечер пришёл Фридрих.

Я посмотрела на него — спокойно, без жалости, без всякого надрыва.

— Фридрих, — выговорила я. — Прости меня. Я уезжаю.

Он молчал.

— Ты, прошу тебя, оставайся здесь, в Петербурге. У тебя здесь — твоя новая, хорошая, твоя должность. Тебе тут будет то, ради чего ты приехал. Ты тут пригодишься. Ты тут сделаешь многое. Это твоё. А у меня свой путь, своя дорога. И моя дорога в Нижний Новгород.

— Naden'ka... Naden'ka, я… я прошу тебя.

— Фридрих, — я подняла руку. — Я тебе говорю спасибо. И — давай не будем сейчас уговаривать. Я свой выбор сделала. Не из злости на тебя. Не из мести. И, поверь мне, не из-за гордости. Просто так оно сложилось.

Он стоял у моего стола.

И я смотрела на него — на этого молодого, чистого, успешного, преуспевающего, ещё не побитого жизнью своего вчерашнего любимого, — и мне в эту минуту, как ни странно, в собственной своей груди было ровно, ровно, ровно.

— Иди, Фридрих. Береги Софью. Она хорошая женщина, и она тебя любит. Береги её ещё крепче. А я… я тебе пожелаю удачи.

Он стоял.

Потом — медленно, точно у него вдруг сделались тяжелые ноги, — поднял свой саквояж. Поклонился. Тихо, без укора: