Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 125 – Ри Даль

И я не отступила.

Подала ещё одно прошение — на этот раз с поправкою: согласна на половинное казённое финансирование, при условии, что вторая половина будет собрана по подписке среди городского купечества. Я начала ходить — Боже, как мне в первое время было неловко ходить! — от дома дому. К Бугровым (приняли, послушали, выписали двести рублей — для семьи Бугровых это была сущая копейка, но и от этого мне было приятно). К Башкировым (приняли, послушали, отказали с любезностью). К Рукавишниковым (вообще не приняли; вышел приказчик с пенснэ, сказал: господа-с занятые). К Бабушкиным. К Дегтярёвым. К Усачёвым. К Сергачёвым.

К концу второго захода у меня в чёрной кожаной сумке набралось подписей на полторы тысячи рублей и под подпиской лежало двадцать одна купеческая фамилия из тридцати восьми, к которым я постучалась.

С этими полтора тысячами я снова подала. Через полтора месяца — снова отказ. Сначала вежливый, а потом, не помню, через сколько недель, в коридоре земской управы один из их секретарей мне в спину обронил: „У-устают они на вас, голубушка, у-устают. Не лезли бы вы туда“.

С Иваницким мы по этому поводу пили вечером чай у меня в доме.

— Надежда Прокофьевна, не печальтесь. Это у нас в Нижнем не быстро. Это — годами. Не торопите вы себя.

Я кивала.

А внутри у меня, говоря по совести, медленно подымалось другое. Что я не могу долго ждать. Женщины умирают, хотя могли бы выжить.

В одну из неудачных недель — я к тому времени потеряла четвёртое прошение, четвёртое! и уже сама не знала, что ещё в нём поправить, потому что мне нечем уже было поправить, — принесли мне с почты толстенький, бумагою плотной запечатанный конверт. Конверт пришёл из Цюриха.

«Голубушка моя, Надежда Прокофьевна, — писал Александр Ефимович. — Знали бы вы, как я не нахожу себе нынче место. Знали бы вы, как я в эти декабрьские дни (а здесь у нас уже стало холодно, и снег, и горы белые, и лезть в горы по-настоящему опасно) — как я в эти дни тоскую по тому, чтобы вырваться к вам. Я бы и вырвался. Я бы и сел нынче же в поезд и поехал бы через Берлин, через Варшаву, через Москву в ваш Нижний. Только — поверьте мне, голубушка, на слово, — нынче этого никак нельзя. Явошёл в самый последний свой раундмоейзащиты, и Грисингер мне велел, и мать моя с моею младшей сестрою у меня тут на руках, и доктор Грисингер ставит уже свой собственный экзамен — он мне нынче поручил замещать его в клинике, и я, отказавшись, его подведу. Это всё — пройдёт. Это всё — кратковременно.

Номне больно, мне очень больно от того, что я читаю из ваших последних писем. Не понимаю, как с вами там может это происходить — но я понимаю, что это происходит. Не знаю, что я могу сделать на таком разделяющем нас расстоянии. Аркадию Львовичу я писал. Аркадий Львович мне в свою очередь отвечал, что он сделает всё, что может, но что в Нижнем Новгороде у него связей значительно меньше, нежели в Петербурге. У него там, как у него выходит, лишь одно отдалённое знакомство с губернатором, и не сразу будет к нему путь. Он попробует.

А пока пишите мне больше. Знаю, что у вас нет на это никакой охоты, но прошу вас, прошу вас изо всех моих сил. Я тут читаю каждую вашу строку по три раза. Не за тем, чтобы что-нибудь в ней разглядеть особенное, а просто чтобы дольше оставаться с вами в одной комнате. Я… я не нахожу больше слов, чтоб всё это вам высказать. Я только хочу, чтоб вы знали: я с вами. Не близко. Но я с вами.