Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 127 – Ри Даль

— Благодарствую, ваше превосходительство.

— Прошу вас, не извольте стесняться. Зала к вашим услугам. И, заметьте, моя дочь Лидия Алексеевна — она сейчас, должно быть, во второй гостиной, — она вас давно желает видеть. Просто сама с собою решила, прочтя в наших нижегородских газетах вашу заметку, что вы — Лидия Алексеевна так и сказала — „самая интересная женщина в нашем городе“. Не отказывайте ей. Ступайте.

Лидия Алексеевна была девицей лет восемнадцати или девятнадцати.

Я нашла её, как и было обещано, во второй гостиной, в маленькой такой нише у окна, в которой стоял низенький круглый столик с двумя креслами. Она сидела в одном из них, а другое было свободно. Подле неё на столике лежала раскрытая книга, прикрытая бахромчатым шёлковым платком. Сама Лидия Алексеевна была невысокая, тоненькая, с серым шёлковым платьем, с белыми пышными рукавами, и с лёгкою, прямою, светло-русою косою, по-домашнему собранною лентою. Лицо — чистое, открытое, без тени светской усталости. Глаза — большие, серые.

Она увидела меня и просияла так открыто, что мне стало смешно и хорошо одновременно.

— Вы — госпожа Суслова? — спросила она. — Вы — она? Господи, я и не верила, что вы придёте. Прошу вас, садитесь рядом. Прошу вас.

Я села.

— Я к вам, голубушка, нынче с пустыми руками, — улыбнулась я, — без своей сумки и без чёрного фартука. Так что лечить вас не буду.

— А я больна! — почему-то воскликнула она с тою смешною серьёзностью, с какою бывают серьёзны только девицы её лет. — Я, Надежда Прокофьевна, ужасно больна. И мне совершенно никто не может помочь.

— Чем же?

— Скукой!

Я рассмеялась — от души рассмеялась. И мы с Лидией Алексеевной как-то так сразу, безо всяких длинных предисловий заговорили. Она у меня выпытала всё подряд: про мои поездки в Печёры, про моё цюрихское прошлое. Я отвечала. Она слушала. И уже минут через двадцать образовалось между нами то особенное чувство тихого, скорого взаимного приятия, какое бывает только между женщинами, у которых, при всей разнице положений, одна и та же тоска.

— А правда, что вы хотите устроить здесь у нас женскую больницу? — спросила она наконец.

— Правда. Хочу.

— И что же с этим?

— Покуда, — выговорила я честно, — у меня четыре отказа. И я нынче приехала, в частности, в надежде, что у меня будет случай попросить вашего батюшку.

Она помолчала. Я видела, как у неё чуть-чуть, едва заметно, дёрнулась нижняя губа.

— Надежда Прокофьевна, голубушка. Не возлагайте больших на сегодняшний вечер надежд. Я не хочу вас обмануть. Папа́ ваше прошение неделю назад уже видел. Я знаю — он со мною иногда обсуждает то, что у него лежит на столе. Он его и в этот раз не подпишет.

— Почему?

— Потому что у него по этому самому вопросу неделю назад уже был на докладе доктор Иваницкий. И с этим вашим... с купцом, прости-меня-Господи, фамилию не помню, ну с этим, бородатым, с золотыми пуговицами.

— Башарин.

— С Башариным, да. Папа́ их выслушал. И после за обедом сказал, что у нас в Нижнем нынче нет ни казны, ни лишних рук, чтобы открывать новое отделение, не предусмотренное общим уставом. И что — простите, я вам передам почти его слова, потому что они меня саму расстроили, — что у нас тут, в провинции, всё-таки не Лозанна и не Цюрих, и что у нас иные приоритеты. А затем добавил уже про вас лично: «эта барышня, прости меня, Лидушенька, ходит у меня по бумагам уже с осени; учёна, но горяча, и не наша. Не наша. Что она, петербургская, в нашем Нижнем хочет?». И — у него на этом всё, голубушка моя, и поставлено.