Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 131 – Ри Даль

Он не давал ни одного особенного знака. Никаких ласковых слов. Никаких прикосновений. Никаких намёков. И из этой его тонкой, твёрдой, безмолвной деликатности я поняла одну вещь, которая больше, нежели всё прочее, мне теперь говорила, как далеко он успел в эти годы продумать.

Он не хотел спешить. Он не хотел меня торопить. Он не хотел брать ни одного из моих сегодняшних настроений в свою выгоду. Он, должно быть, понимал — у меня слишком много горячности и слишком много разрывов, и я ему теперь могла случайно ответить горячностью, которая не годится для длинной жизни.

И поэтому — он просто работал рядом.

Принимал. Помогал Иваницкому с операциями. Иногда я заходила во вторую операционную — посмотреть, как у них там идёт. Он, в белой холщовой рубахе, по самые локти закатанной, с засученными рукавами, со склонённой над столом, заслонённою от меня шапочкою, головою, со спокойным, не торопящимся движением рук, — был у меня перед глазами тот же самый Голубев из Цюриха, какого я знала студентом, но уже отвердевший, уже сложившийся, уже мужчина. Я смотрела — и забывала шагнуть обратно.

Он шёл со мной обедать к моей вдовьице в большую кухню. Хозяйка моя, увидев его в первый раз, едва не выронила чашку — но потом, расспросив меня шёпотом, кто да откуда, успокоилась и стала к нему ходить с тёплыми пирогами, как ходят только к тем мужчинам, которым у себя в доме рады. Он провожал меня вечером с приёма до моей калитки — пешком, в любую погоду. Целовал у меня кончики пальцев в перчатке и уходил.

И этого — этого всего мне с лихвой хватало, чтобы в эти последние зимние дни чувствовать себя так, как я не чувствовала себя, должно быть, никогда в жизни. Не как-то особенно влюблённою. Не как-то особенно счастливою. А просто — на своём месте.

* * *

К Сретенью у нас в городе развернулась Масленица.

В Нижнем Масленицу справляют пышнее, нежели иной город свою Пасху. Это и понятно: купечество. У купцов это всё — от прадедов, от уездных корней, от тех вёрст за Окой, на которых их пра-пра-прадеды пекли блины с глиняными язычками, ставили качели на канатах, и устраивали кулачные бои по льду на Стрелке. К нынешнему году многое из этого ушло уже в небыль, но многое и осталось. У нас тут к концу масленой недели у Кремля устраивался настоящий маленький, на пять дней, ярмарочный лагерь — с балаганами, с горкою для катания, с самоварчиками, с блинниками, с шарманщиками, с медведем на цепи, с целым деревянным теремом, в котором поставили скрипача и двух певуний из посадских мещанок.

И вот в самый последний день этой масленицы — в воскресенье прощёное, — Александр Ефимович подошёл ко мне с предложением.

— Надежда, я тут наводил справки. У нас сегодня в посаде последний день Масленицы. Я там не был ни разу. Я сейчас, признаться, и сам себе ещё не верю, как это так — у нас в Цюрихе никаких масленичных гулянок и в помине нет. Не пойдём ли мы с вами туда — посмотреть? Просто гулять.

— Пойдём, Александр Ефимович.

И я в эту минуту, согласившись на это его предложение, в первый раз поняла, что согласилась идти не как с коллегою, не как со старым товарищем. А как пошла бы молодая нижегородская мещанка, которую парень с противоположной стороны улицы зовёт на Масленицу.

И мне от этого моего собственного непрошенного открытия было стыдно, и радостно, и тревожно, и любопытно — всё разом.