Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 133 – Ри Даль

И в эту самую минуту у поворота с Алексеевской на мою Тихоновскую, в трёх шагах от моего штакетничка, нам в спину закричал какой-то торопливый голос:

— Надежда Прокофьевна! Надежда Прокофьевна! Госпожа Суслова! Слава Богу — застал!

Я обернулась.

К нам, спотыкаясь в снегу, в высокой шапке набекрень, в распахнутой шинели, без перчаток, бежал незнакомый молодой человек лет двадцати. Лицо у него было мокрое, не от снега. От пота. От бега. От страха.

Я подалась вперёд.

— Что? — выговорила я. — Что случилось?

Молодой человек добежал до нас. Согнулся. С минуту не мог отдышаться. Потом выпрямилс.

— Госпожа Суслова… от Алексея Алексеевича Одинцова… плохо нашей барышне. Лидии Алексеевне. Очень плохо. Послали за вами. По всей Тихоновской. По всему верхнему посаду. Вы — единственная, кого… барыня велела звать… Алексей Алексеевич сам велел… просят сей же час, не теряя ни минуты. И прислали экипаж. Вон, у калитки.

— Что с нею? — спросила я.

— Не знаю, барыня. Не велено говорить. Но губернатор просит вас… молит вас… как только можете… скорее.

В одно мгновение от меня отлетело всё.

У меня в груди сделалось самое холодное, твёрдое, собранное, какое должно быть у настоящего профессионала.

Я нашла глазами Голубева.

— Александр Ефимович.

— Я с вами, Надежда.

— Сумку. Я… надо забежать. Минуту.

Я метнулась в дом. У меня прямо в прихожей у вешалки стояла моя большая чёрная кожаная докторская сумка. Захватила холщовый передник и запасной, на всякий случай. Сунула под мышку чистый кусок белого холста. Схватила стетоскоп и три пробирочки с растворами, которые могли пригодиться.

У моей калитки и впрямь стоял большой казённый закрытый экипаж, с двумя серыми лошадьми, с фонарями у кучера, с дверкою настежь. Кучер, увидев нас, кинулся помогать.

Я бросила сумку в экипаж. Голубев подал руку, помогая мне забраться. Сам вскочил вслед. Кучер закрыл за нами дверку. Хлестнул. Кони рванули.

* * *

Лидию Алексеевну я нашла в её небольшой, обставленной голубым шёлком и кремовым атласом, спальне на втором этаже губернаторского дома.

В коридоре нас встречала её матушка — Елизавета Михайловна, и в этот раз она была совсем не та, что на приёме перед Рождеством. Лицо у неё было серое, как простыня. Губы дрожали. В одной руке — скомканный батистовый платок, в другой — простой шерстяной шарф, в который она впивалась пальцами, точно в нём была вся её опора.

— Госпожа Суслова, голубушка моя, — выговорила она, и я едва узнала её голос, — голубушка, спасибо, что приехали. Спасибо. У нас… у нас… она уже неделю, уже неделю вот была какая-то бледная. Я её спрашивала. Она отнекивалась. А нынче, в обед, у неё на платье сделалось… красным... а вечером ей сделалось совсем плохо. И мы… и мы…

— Елизавета Михайловна, — выговорила я твёрдо. — Пустите меня к ней.

Из глубины коридора показался сам Одинцов. Алексей Алексеевич — без сюртука, в одной жилетке, с лохматыми седыми бакенбардами — и я узнала в нём не того губернатора, который мне в кабинете два месяца назад мягко отказывал, а — отца. Простого, перепуганного, измученного отца.

— Госпожа Суслова, — выговорил он, и у него у самого, я видела, прыгало горло. — Госпожа Суслова. Я… я ничего вам не могу обещать. Я знаю, что у нас с вами по моему первому отказу. Я… я нынче кладу всё, что у меня есть, к вашим ногам. Только спасите её. Слышите? Только спасите. И — ради Бога, прошу вас, — никому. Никому, что у нас сегодня здесь происходит. Я… я доверяю это вам и… — он перевёл глаза на Голубева, — и вашему помощнику. Господи, спасите её.