Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 136 – Ри Даль

Елизавета Михайловна закрыла глаза. У неё по щеке поползла одна, очень медленная, слеза.

— Спасибо, — выговорила она. — Спасибо, голубушка моя.

— Не благодарите, — выговорила я. — Это моя работа. И — единственное, что я у вас попрошу, ваше превосходительство, — чтобы вы Лидию Алексеевну впредь не расспрашивали. Я её осмотрела. Я её и буду в этом наблюдать. Вам я обещаю передать всё, что вам полезно знать.

Елизавета Михайловна снова закрыла глаза. И — кивнула.

Лидушенька поправлялась две недели.

В эти две недели я и Голубев у Одинцовых бывали каждый Божий день. По утрам — Голубев заезжал перед своею службою. По вечерам — я. Иногда мы пересекались, но чаще — расходились, и каждый ставил в свою очередь на тумбочке записку: «было тридцать семь и две», «сменены повязки», «пила бульон, не вырвало». Алексей Алексеевич пару раз приглашал нас обоих ужинать. Мы соглашались. Ужинали всегда в маленькой задней столовой, и нам прислуживали наш швейцар Никифор.

Они нам доверяли до конца.

На пятый день у Лидии спал жар. На седьмой — были сняты повязки, и я обнаружила, что у её раны нет ни малейшего признака гниения, что было нпочти чудом. На десятый — она впервые встала. На тринадцатый — уже сидела за обедом и улыбалась.

А на четырнадцатый — я её выписала с врачебного присмотра. Пожелала крепкого здоровья и рекомендовала приходить на проверку ещё минимум трижды в ближайщий месяц.

* * *

В одно из утр мы с Голубевым сидели в кофейне на Большой Покровской, в нашей с ним любимой нише у углового окошка с видом на Кремль, — он, отставив свою чашку, заговорил со мной о том, что меня уже две недели мучило, но о чём я ему сама не смела заговорить.

— Надежда, — выговорил он негромко. — Я тут думал. О том, что у нас с тобой было в её комнате.

— Слушаю.

— Я не специалист в гинекологии. Я никогда не служил в женских отделениях. У нас в Цюрихе у меня были обыкновенные общие операции — да и то нечасто, поскольку я больше анатом, чем хирург. И вот, я не могу избавиться от одного впечатления. Что у тебя, Надежда был рисунок, какого у меня в моей практике не было.

— О чём ты, Александр?

— О карболовой кислоте. О подсушивании линии разреза. О подсаливании промывной воды. О наркозе — ровно по две капли, через сорок секунд. У тебя всё было выверено, точно ты уже сто раз это делала. Я словно видел перед собою другую медицину, какой я не видал даже в Цюрихе. Где ты всему этому научилась?

Я молчала.

— Не сердись, — выговорил он торопливо. — Не сердись, Надежда. Я не хочу тебя ни укорить, ни выпытать. Я только хочу — сказать тебе. У тебя — иное знание. И я это вижу. И я это видел уже не первый день. Я это видел и в нашей нашей больнице, и в твоей дежурке. У тебя в голове, я уже могу за это присягнуть, такое знание, которому я в нашем нынешнем веке у тебя одной встретил.

Я подняла на него глаза.

Он молчал. Не торопил.

И в эту минут я впервые за всю мою здешнюю жизнь встретилась глазами с человеком, которому хотела, по-настоящему хотела, всё, всё, всё рассказать.

Не из того, что мне было трудно носить мой секрет. Я с ним, кажется, сжилась. А потому что мне в эту минуту впервые сделалось ясно, что у меня перед глазами сидит тот единственный человек, который, выслушав, не скажет мне «Надя, вы рехнулись».