Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 135 – Ри Даль

Я приложила маску.

Она закрыла глаза. Через десять секунд её левая рука разжалась. Через пятнадцать — дыхание у неё пошло ровнее, ритмичнее. Через двадцать — она уплыла.

Я взяла скальпель.

— Снизу от пупа и вниз, — сказала я Голубеву, не отрывая глаз от живота больной. — Открываем. Я делаю разрез, ты держишь крючками. Готов?

— Готов.

— Эфир — раз в сорок секунд по две капли, не сбивайся, веди. Нынче её пульс на тебе.

— На мне.

— Раз. Два. Три.

Я провела линию.

Под раскрытым разрезом, как я и ожидала, был полный таз тёмной, уже не вполне свежей крови. Я аспирировала её — насколько могла — большою резиновою грушею. Подсушила краем чистого холста. Нашла источник. Это была разорвавшаяся правая фаллопиева труба, в которой, по всем признакам, уже сидел на четвёртой или пятой неделе развивающийся плод, успевший вырасти настолько, чтобы стенку трубы раздуть и разорвать. Я перехватила сосуды на её брыжейке двумя зажимами. Наложила лигатуру. Я ещё раз перехватила. Отделила трубу — вместе с тем, что в ней сидело. Удалила. Положила в эмалированный таз, который пододвинул у моих ног Голубев.

— Сейчас кончит кровить, — выговорила я тихо. — Дай мне ещё минуту.

Прошла минута. Я ещё раз осмотрела ложе трубы. Лигатуры держали. Левая труба и левый яичник были целы. Кровотечения большего не было.

Я подсушила. Промыла раствором. Сделала ещё одно подсаливание. Снова промыла. И — закрыла.

Голубев стоял со стороны правой руки, в холщёвой рубахе, по локоть в крови, с поднятыми вверх руками и смотрел на меня. И в этом его на меня взгляде — я в эту минуту, в эту самую секунду, ясно прочла одно слово: «спасли».

* * *

Спать в эту ночь мы оба не легли.

Голубев остался у Лидии — он сел на стул рядом с её кроватью, и сидел с ней четыре часа, считая пульс по своим карманным часам, считая дыхание, протирая ей лоб тёплою водою с уксусом. Я в это же время сидела у Елизаветы Михайловны, на её диване, и спокойным своим, насколько у меня нашлось в эту ночь голосу, объясняла ей, как с её Лидушенькой будет дальше. Что её Лидушенька выживет. Что она сегодня была на самой грани, но всё позади. Что необходимо две недели полнейшего, абсолютнейшего покоя; что необходимо постоянное наблюдение; что её ни на час нельзя оставить одну.

Елизавета Михайловна вдруг подняла на меня свои тяжёлые усталые глаза и тихонько, словно стыдясь, выговорила:

— Госпожа Суслова. Голубушка. А… а у моей Лидушеньки… а у моей Лидушеньки… что у ней нынче там было?

И — я в эту минуту, в эту самую секунду, посмотрев в её страдальческие материнские глаза, ясно поняла, что у меня и есть нынешний мой главный, не операционный, экзамен.

— Елизавета Михайловна, — выговорила я ровно, не отводя глаз. — У вашей Лидии Алексеевны была опухоль одной из её внутренних женских желёз, по сути дела — кисты, доброкачественной природы. Эта опухоль за последние месяцы у неё разрослась, и сегодня — лопнула. Что и дало то самое кровотечение, которое вы у неё в её комнате обнаружили. Мы с моим помощником опухоль удалили. Оставили все её здоровые её женские части. Лидия Алексеевна впредь будет иметь все возможности и для замужества, и для материнства, в полном объёме. С нею в будущем будет всё в порядке, ежели сейчас она правильно поправится.