Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 137 – Ри Даль

Я подождала, пока унесут чашки и выговорила тихо:

— Александр. Я тебе скажу. И, прошу тебя, поклянись мне прежде, что ты её никогда никому не передашь. Ни нашим коллегам. Ни Грисингеру. Ни Боткину. Ни матушке твоей. Никому. Поклянись?

Он кивнул.

— Клянусь, Надежда. Клянусь Христом-Богом. Никому.

И я ему рассказала.

Рассказала, что я не та, за кого меня тут принимают. Что та, прежняя я, — Надежда Прокофьевна Суслова, дочь Прокофия Григорьевича из Тверской губернии, — она ещё в нашем с ним позапрошлом цюрихском году, во время лихорадки умерла. Я ему это рассказала, не пытаясь его удивить, не пытаясь сделать из своего рассказа сенсации. Просто — как есть.

Что в той своей не-этой жизни, я была не Надежда Прокофьевна. А Надежда Петровна. Жила в другой стране, или, точнее, в этой же стране, но в её другом, далёком от нынешнего, времени, в другой государственности. Жила уже зрелой женщиной. Имела медицинское образование, гораздо более развёрнутое, нежели здешнее. И в той своей далёкой жизни я умерла отт сердечного приступа прямо в операционной. И когда уже в Цюрихе открыла глаза и увидела над собой его, Александра Ефимовича Голубева, и не узнала его, и не узнала свою комнату, и не узнала своих рук, — я тогда сначала ничего, ничего не могла вспомнить.

— И правда же... — Он медленно кивнул. — Я помню, Надежда. Ты была очень потерянная. Я списал на болезнь...

— Я была уже здорова. Просто...

Я перевела дыхание. Он молчал.

— Я… я в первые недели не помнила вообще ничего. Но приняла так, как получилось. Но… — я выдохнула, — но во мне осталось то знание, которое у меня было ещё в той моей, первой, отжитой жизни. Это знание — я применять умею ровно настолько, насколько у меня тут хватает средств, и сегодняшней науки, и моих собственных рук. Я знаю, например, что чахотка — это не не плохая порода в роду; это микроскопическая мизерная палочка, какую люди увидят не раньше, чем через двадцать лет. Знаю, что родильная горячка — это не миазмы, и не общее ослабление, а грязные руки, занёсшие в роженицу инфекцию. Знаю, что у Лидии Алексеевны была внематочная беременность, и знаю, что эту операцию в Европе сделают первый раз правильно только лет через двадцать. И я знаю, что человечеству в ближайшие сто лет в медицине предстоит такой взлёт, какого ты сейчас не можешь себе и представить. Будут лекарства, которые остановят многие нынешние болезни — и оспу, и чахотку, и тиф, и сифилис, и дифтерию. Будут операции, у которых смертность упадёт в десять, в двадцать раз. Многое будет, Александр. Очень много. И я — я это всё знаю, и я живу с этим знанием день за днём, и иногда у меня от этого ломит виски, потому что я знаю — а у меня в моих руках сейчас нет даже простой раствор карболовой кислоты, который мне приходится посылать выписывать из Москвы.

Я замолчала.

Он смотрел на меня. Не моргая.

— Вот это и есть мой секрет. И я тебе его сейчас рассказала. И — Бог ты мой, как же мне страшно, что ты сейчас встанешь и уйдёшь, и больше никогда не сядешь со мной рядом. Прости меня. И — пожалуйста, — что бы ты ни решил, прости меня тоже за то, что я тебе это всё рассказала.

Он молчал — я не знаю, сколько. Минуту. Две. Может быть, и пять.

И в эти минуты я сидела напротив него, не отнимая глаз от его лица.