Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 48 – Ри Даль

Прошла в свою комнату, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

В тишине квартиры эхом отдавались воспоминания о голосе Фёдора Михайловича, о его словах, о его взглядах. «Преступление и наказание»... Моя душа уже совершала своё собственное преступление против разума, против долга, против самой себя. И наказание, я это чувствовала, не заставит себя ждать.

Но, Боже, как же сладко было это падение...

—

Дорогие читатели!

Зову вас в увлекательные приключения неунывающей пышки-попаданки!

МОЯ НОВИНКА!

Таверна “Три гуся”, дракон и порося

Я уже ничего не ждала от жизни — только выживания. Инвалидность, предательство мужа, потерянный ребёнок и мечта о большой семье, которая так и не сбылась.

А потом я умерла… и очнулась в теле молодой толстушки Лавинии, в свадебном платье посреди свинарника. «Любимый» муж только что пытался меня отравить на собственной свадьбе.

Не вышло. Теперь у меня убыточная таверна «Три гуся», вредный поросёнок, девочка-сирота и наглый дракон, который уверяет, что обожает «пышечек». Крутись оно всё огнём!

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ

https:// /shrt/lQFv

Разбудил меня колокольчик у входной двери — резкий, нетерпеливый звон, каким звонят обыкновенно те, кто ждать не привык. Я лежала в полудрёме, ещё не вполне понимая, который час, и первые несколько секунд лишь прислушивалась к голосам в прихожей — к чужому, незнакомому голосу почтальона и к голосу Полины, отвечавшей ему коротко и сухо.

Я встала, накинула халат и пошла в коридор.

Апполинария уже возвращалась от двери — прямая, строгая, в тёмном домашнем платье, с конвертом в руке. Она остановилась при виде меня, и мы смотрели друг на друга — мгновение, не долее, — но сколько всего вместилось в это мгновение. Полтора месяца невысказанного, непримирённого, болезненного — всё это висело между нами, точно промозглый туман над Невой, и ни одной из нас не нашлось ни сил, ни желания его рассеять.

— Доброе утро, — произнесла Полина ровно. — Это тебе.

Она протянула мне письмо и прошла мимо, в кухню, не задерживаясь ни на мгновение. Я взяла конверт. Певернула и увидела штемпель: Цюрих.

Сердце ёкнуло. Я мысленно улыбнулась этой весточке, залетевшей ко мне в петербургскую зиму точно воробей из иного мира, но прятаться в своей комнате с конвертом я не стала. Письмо сунула в карман и пошла следом за сестрой.

На кухне пахло горящим угольком и кофе. Полина стояла спиной ко мне, у плиты. Плечи её были прямы и напряжены — так, как бывают напряжены плечи у человека, который знает, что на него смотрят, и не желает этого показывать.

— Дай помогу тебе, — предложила я.

— Не стоит, — ответила сестра, не оборачиваясь. — Сама управлюсь.

Я помолчала. Взяла стул, присела у стола. Смотрела на её спину и думала: как же это трудно — говорить с человеком, которого любишь, когда между вами выросла стена, которую ни та ни другая не решается разбирать первой. Слова, которые я могла бы произнести, вставали в горле и останавливались, не в силах выйти наружу.

Полина между тем поставила на огонь кофейник — маленький, медный, потемневший от многолетнего употребления. Несмотря на все разногласия с окружающим обществом, относительно кофея она всегда была непреклонна: никакого чая по утрам, только кофей, по-европейски крепкий. В этом, как и во многом другом, сестра была последовательна.