Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 46 – Ри Даль

— Нет, что вы, что вы, — поспешно возразила я, ощутив неловкость от его предложения. — И так обо мне, наверное, пекутся слишком много людей. Мне вообще грех жаловаться. Просто очень уж не терпится начать практику.

Фёдор Михайлович кивнул с сочувствием:

— Понимаю. Я вас очень понимаю, Наденька. Когда руки чешутся до любимого дела. Это ведь и есть настоящее призвание. С призванием, с настоящим призванием по-другому-то и не бывает.

Я решилась переменить тему разговора, чувствуя, что слишком глубоко мы зашли в мой личный мир.

— Лучше уж вы мне расскажите, — произнесла я, стараясь придать голосу лёгкость. — Написали ли вы хоть что-нибудь в своём новом романе? Хоть пару глави?

Фёдор Михайлович слегка смутился и отвернулся, посмотрев куда-то в окно, где вечерние сумерки начинали опускаться на город.

— Ох, порой берусь за него, — признался он, и в голосе его слышалось такое отчаяние. — Начинаю писать, а потом, знаете, меня как будто бесы обуревают. И тут же хочется взяться ещё за другую работу, а потом и за третью. Столько идей у меня в голове...

— Значит, у вас есть и другие идеи? — спросила яь.

— Ах, их слишком много! — ответил он, и на его лице появилось выражение страдания. — У меня столько идей в жизни не было. Иной раз одно предложение целый час вожу. Сосредоточиться никак не могу, слишком много всего...

Я невольно улыбнулась этому признанию:

— Вы так говорите, как будто бы жалуетесь, а чаще же писатели жалуются на отсутствие вдохновения. А вы вот говорите, что у вас слишком много идей.

Фёдор Михайлович посмотрел на меня с убеждённостью:

— Так ведь это ещё хуже, ещё хуже, когда такой шквал. Не знаешь, как с этим справиться. Оно, понимаете, оно же всё от Бога. И всё должно быть излито. А как это всё излить? Ума не приложу, где же столько времени взять.

— Фёдор Михайлович, — засмеялась я. — Другие бы дорого заплатили, чтобы у них случились те же проблемы, что и у вас.

— Ох, Наденька, не смейтесь, — погрозил он мне пальцем. — Не смейтесь. Я ведь правду говорю. Не просто с этим жить, когда так много всего в голове.

— А разве не всегда у вас так было?

Фёдор Михайлович покачал головой:

— Нет, Наденька, не всегда.

— А отчего же сейчас так?

— А вы не догадываетесь? — ответил он вопросм на вопрос.

Я недоумённо пожала плечами:

— Нет, не знаю. Может, лучше вы сами скажите?

Достоевскийь аккуратно взял мою руку — всего лишь за кончики пальцев, едва касаясь, — и произнёс с такой нежностью, которая буквально пронизала мою душу:

— Вы появились. Вы тому виной. Вы. Вы, Наденька, — и есть вина моего вдохновения.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце моё замирает.

— Кажется, мне должно быть очень стыдно, — прошептала я.

— Нет, Надя, нет, — быстро ответил он. — Нечего вам совершенно стыдиться.

— Да как же нечего? Вы ведь страдаете. Мучаетесь. Может, тогда мне перестать с вами общаться, Фёдор Михайлович?

Его лицо вдруг изменилось, и я увидела в его глазах страх.

— Не будьте так жестоки, прошу вас, — произнёс он отчаянно. — Не надо так шутить. Я не переживу, если вас рядом не будет.

Я положила руку поверх его ладони, стараясь смягчить свои слова:

— Ну давайте тогда уж как-нибудь решим вместе эту проблему. Может, снова поделитесь со мной своими планами?

Фёдор Михайлович оживился: