Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 72 – Ри Даль

— Из России.

Он помолчал. Я подняла глаза — и увидала на лице его то самое выражение оторопелого, детского испуга, которое бывает у людей, когда им вдруг говорят что-то такое, чего они никак не ожидали услышать.

— Как — уехать, Надя? — выговорил он. — Разве вы решитесь… на такое решитесь? Уехать?

— Я ведь уже уезжала, Фёдор Михайлович. Я ведь училась не в России. И знаете, многие так — и учёные, и литераторы наши. И вы сами, вы же ездили…

— Я ездил, — кивнул он быстро. — Да, ездил. И ничего против поездок не имею. Знаете, повидать мир, повидать свет — это правильно, это очень даже полезно, для души. Но вы… вы ведь не про поездку, Наденька. Вы ведь про уехать. Совсем уехать. Насовсем.

— Я не вижу другого выхода, — выдохнула обречённо. — Я не знаю, что мне делать. Подскажите мне вы, Фёдор Михайлович. Подскажите. Я, ей-богу, не знаю.

Он опустил глаза. Долго молчал. Я видела только его склонённую голову — седеющие волосы у виска, линию подстриженной бороды, тяжело опущенные плечи под мятым жилетом.

— Ох, Наденька, — выговорил наконец. — Голубушка моя. Если б я только мог вам подсказать… со всею твёрдостью, со всею ответственностью. Я бы — поверьте мне — я бы вам всё, всё рассказал, как на духу. Как Богу самому исповедуются. Уж поверьте. Но я, я и сам, голубчик мой, ничего не знаю. Ровным счётом ничего. Я только и могу сказать вам одно — что я в вас верю. Слышите? Верю. Верю, что у вас всё получится. Что вы непременно своего добьётесь. Когда — не знаю. А что добьётесь — это знаю.

Он глянул на меня прямо. И я улыбнулась — слабо, благодарно — и ничего не сказала. Потому что и говорить уже было нечего.

И тогда, за этой долгой, изнурительной паузой, мой взгляд снова — должно быть, ища, на чём бы отдохнуть от его глаз, — пополз по комнате. И снова, как и в первую минуту, зацепилась взглядом за беспорядок. За скомканные бумажки, разбросанные повсюду.

— Фёдор Михайлович, — сказала тихонько, — а что вы тут делали?

Он вздрогнул. Поглядел туда же, куда смотрела я. И болезненно поморщился — как морщатся от внезапно увиденной собственной непригожести в зеркале.

— Я… — выговорил с заминкою, — я пытался писать, Наденька. Да. Пытался. Пытался писать свой роман. Помните, мы с вами говорили — «Преступление и наказание»? Вот его, его и пытался. Мне его надо закончить, Наденька. Надо. И поскорее.

— Поскорее? — переспросила я. — Что же так?

— Видите ли, голубушка, — начал он, и я заметила, как при первом же звуке у него возле виска дрогнула жилка, — есть у нас такой господин Стелловский. Не имели чести знать?

— Не имела, Фёдор Михайлович.

— И не имейте, и не имейте. Удовольствие, прямо вам скажу, сомнительное. Делец. Купец. Из тех, что на чужой нужде, как на хлебе с маслом, отъедаются. Прежде, я слыхал, нотами промышлял — скупал у композиторов задёшево, перепродавал втридорога. Ну да Бог с ним, не о нём речь.

— И вы с ним ведёте дела?

— А куда же я денусь, голубушка моя. Дела у нас давнишние, я ведь у него прежде печатался. И всё с того и пошло. Видите ли, нынче оказался я в самом, что называется, тупиковом положении. Долги. И мои, и Михаила Михайловича по журналу. И похороны вот эти. И Павлушу подымать. Со всех сторон жмут, понимаете ли вы меня, а отбиться нечем. Я и пошёл к нему. Признаться, через себя пошёл — потому что человека этого, как уже имел случай заметить, недолюбливаю до тошноты. Только идти больше было совершенно не к кому.