Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 69 – Ри Даль

Он сказал это — и тотчас замолчал. И мы оба замолчали. И я понимала всем своим существом, что это та самая минута, в которую обыкновенно полагается случиться чему-то — какому-то слову, какому-то движению, какому-то ничтожному жесту, который меняет тогда всё. И я знала, понимала, что и он сейчас понимает то же.

—

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!!!

Елена Ромова

"Изгнанница. Без права врачевать"

https:// /shrt/EJjT

Однако ничего так и не случилось.

Не подавался Достоевский ко мне. Не клонилась к нему и моя голова, как клонилась в прошлый раз, в той самой гостиной. Мы просто стояли в неловкой, тесной прихожей, и держались за руки, и не сводили друг с друга глаз. И в этом неподвижном напряжении было, пожалуй, больше, чем во всех несостоявшихся поцелуях, и в обморочном том, в гостиной, мгновении, и во всём, что я могла бы себе вообразить.

Фёдор Михайлович вздохнул. Опустил мои руки. Отступил на полшажка.

— Что же я, — пробормотал он, проводя рукой по лбу, — что же я, в самом-то деле. Заговорил гостью на пороге. Идёмте. Я… я сейчас чаю поставлю. Чаю будете, Надежда? Хотите чаю?

— Да, — выговорила я. — От чая не откажусь, Фёдор Михайлович.

Он привёл меня в комнату, которая служила ему одновременно и кабинетом, и гостиной. Я ещё не присела на указанное мне место, а уже всё обняла одним удивлённым взглядом.

Комната была разорена. Не то чтобы разгромлена, нет, — но в ней лежал тот особенный сорт беспорядка, который бывает у людей, пишущих ночами и не спящих неделями. У письменного стола в углу свеча стояла полусгоревшая, накрепко прилипшая воском к блюдцу; рядом — другая, новая, не зажжённая; чернильница открыта; перо на коврике; третья страница раскрытой книги загнута собственным корешком. По всему столу, по подлокотникам кресла, по полу — везде валялись бумаги: смятые, исчёрканные, исчёрканные ещё раз, скомканные в плотные тугие комки и брошенные по углам как попало.

И — это было совсем уже несвойственно Фёдору Михайловичу — у самой двери валялась снятая ночная туфля. Одна. Парная ей, я угадала боковым зрением, торчала из-под кресла.

Я молчала. Боялась произнести лишнее слово.

— Ох, простите вы меня великодушно, Наденька, — пробормотал он, перехватывая мой взгляд. — Не ждал, не прибрал. Вы уж не взыщите.

— Полноте, Фёдор Михайлович, — сказала я.

Он отлучился — а через четверть часа вернулся с маленьким круглым подносом, неловко держа его одной рукой и придерживая снизу другою. На подносе стояли две чашки с уже разлитым чаем, а рядом, на скромном фарфоровом блюдце, лежало с десяток сушек, обсыпанных маком. Тут же — глиняная кубышечка с сахаром. Тут же — крохотные щипчики.

Он поставил поднос на придвинутый ко мне столик. Сам сел напротив — в продавленное кресло близнец того, в котором сидела я. И вдруг, поглядев на меня, тихо, заботливо ахнул:

— Голубушка моя, да что с вами? Вы… вы какая-то сама не своя, Наденька. На вас лица нет, ей-богу. Что случилось у вас? Что-нибудь дурное?

И тут — точно его жалость, его эта виноватая мягкая забота прорубила во мне маленькое окошечко — я почувствовала, как у меня запекло в горле. Закусила губу.

— Нет-нет, Фёдор Михайлович, — выговорила как могла легче. — Вам кажется, право. Это всё ерунда. Я просто… видимо, нездоровится мне немного. Это скоро пройдёт.