Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 67 – Ри Даль

Шла по набережной, потом, кажется, свернула в какой-то переулок, потом снова вышла к воде. Помню, как из под ноги моей выпорхнул целый веер брызг, и как я даже не отёрла подола. Помню встречного господина, заглянувшего мне под вуаль с любопытством, и тут же отшатнувшегося — должно быть, мой вид и впрямь был не из тех, что располагают к разглядыванию. Помню детский крик из-за решётки чьего-то сада. Помню звон колоколов где-то далеко. Помню, как мне в какую-то минуту сделалось не то чтобы холодно — холода я не чувствовала, — а как-то особенно пусто внутри, словно у меня там, в груди, опустели разом все шкафчики, и теперь они только глухо хлопали створками.

«Не получилось», — повторяла я про себя. И сама удивлялась, с какою отстранённостью я это повторяю — как чужое известие, как сводку из газеты. «Не получилось. Не получилось. Не получилось».

Я не получила того, ради чего, мне казалось ещё нынче утром, я была сюда послана — не Лаврецким, не сестрой, а кем-то поглавнее всех их, кем-то, кто и распорядился самым моим существованием. Я приняла на себя чужое имя, чужую плоть, чужую жизнь — для того лишь, чтобы услышать от семи стариков в вицмундирах: «бросьте вы это, не вашего пола занятие».

Бросьте...

Но если бросить, то что же тогда остаётся? Что же тогда я такое? Зачем я вообще здесь, в этом мире, в этой плоти?

Так я и шла. И шкафчики во мне продолжали хлопать. И ноги ступали сами собою, не спрашивая ни головы, ни сердца, и вели меня куда-то — куда, я уже к тому времени и не разбирала.

И вот когда я наконец очнулась — то есть когда что-то во мне будто вздрогнуло и опамятовалось, — оказалось, что стою перед знакомой дверью. На знакомой лестничной площадке. У знакомого подъезда на Казначейской.

И, что хуже всего, — рука моя уже тянется к шнуру. Да и не тянется уже, а тянет. И уже слышу где-то там, за тяжёлой дверью, отчётливый, дребезжащий звон колокольчика.

Я отдёрнула руку. Спрятала её в муфту. Посмотрела на эту муфту с таким изумлением, точно увидала её впервые в жизни.

«Что же ты делаешь? — успело ещё пронестись у меня в голове последняя здравая мысль. — Зачем ты сюда пришла?»

И вот тут-то, изнутри квартиры, послышались шаги.

Знакомые шаги. Торопливые, чуть припадающие на одну ногу, как всегда у Фёдора Михайловича, когда он спешит. Шаги, по которым я узнавала его раньше, ещё за дверью, — и, всякий раз услышав, против воли улыбалась.

Но только не сейчас.

Сейчас я хотела одного, одного-единственного — бежать. По-детски, по-глупому, по-самому совершенно нелепому: позвонила и убежала, как мальчишка на ярмарке. Скатиться вот этими самыми ногами вниз по лестнице, выскочить на улицу, забиться куда-нибудь в первый попавшийся проходной двор, схорониться, переждать. Пускай он откроет, удивится, никого не найдёт, пожмёт плечами, закроет. Пускай. Лишь бы не видел меня сейчас вот такою — растрёпанной, с этим серым, пустым лицом.

Я даже подалась было назад, к лестнице, — но ноги мои предательски не пошевелились. Они приросли к этому половичку перед дверью так, словно прибиты были к нему изнутри. Стояла — точно дура с приклеенными к полу подошвами, — и слушала, как шаги становятся ближе, и как уже щёлкнул в замке поворачиваемый ключ, и как, скрипнув на петлях, медленно отворилась передо мною дверь.