Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 68 – Ри Даль

И вот мы уже стоим друг против друга, смотрим друг на друга.

Он был без сюртука, в одной только домашней рубахе и в жилете, накинутом небрежно, с расстёгнутою верхнею пуговицей у горла. Волосы взъерошены. Под глазами тени. Но сами глаза, когда он узнал меня, оживились с такой быстротой, как будто кто-то поднёс к сухому пороху зажжённую щепку.

— Наденька, — произнёс он, и в голосе его было ровно столько изумления, сколько и радости, — Надежда. Здравствуйте. Какой… какой приятный, какой прекрасный сюрприз.

— Здравствуйте, Фёдор Михайлович, — выговорила я. — Здравствуйте.

— Да что же вы стоите? — заговорил он торопливо, опомнившись. — Что же вы, проходите, проходите. Не стойте здесь, на сквозняке. Вы… вы кажется, вы озябли совсем, Наденька. На вас лица нет.

Он отступил, давая мне дорогу, и я перешагнула порог. Помню только, что в прихожей он засуетился, забегал — поправил, видимо, что-то на столике, метнулся за спину и подхватил с моих плеч шубу:

— Позвольте-ка, позвольте, Наденька, я вам помогу. Дайте-ка сюда, сюда…

Он повесил шубу на крюк. Повернулся ко мне снова. И вдруг — каким-то жестом естественным, не задумываясь, как берут за руки ребёнка, — взял меня за обе ладони.

— Господи, — выговорил он почти со страхом, — Господи, да у вас руки совсем обледенели. Что же это такое? Где же вы были, голубушка? Неужели так долго гуляли — да в такой-то мороз? Что же вы?

Он держал мои пальцы в своих ладонях, и я даже сквозь толстую кожу перчаток чувствовала, как от его рук идёт тепло. Он недовольно покачал головою — раз, другой, — и принялся стягивать с моих рук перчатки. Снял одну. Снял другую. Положил их аккуратно, обе вместе, на столик. И снова взял мои руки в свои.

Фёдор Михайлович свёл мои пальцы в горсть, поднёс к самым своим губам — и принялся дышать на них. Долго, неторопливо, как дышат, чтобы оттаять заиндевевшее стекло. Дыхание у него было тёплое, влажное, и от этого тепла моим обмершим суставам сделалось вдруг до того щемяще-больно, что я едва не вскрикнула.

Я смотрела на свои собственные пальцы у его губ — и не узнавала их. Мне хотелось вырвать руки, отшатнуться, отступить хоть на полшага — а ноги опять, опять не шли. И руки тоже не желали меня слушаться. Они лежали в его ладонях, как два мёртвых лоскута, и я не смела ими шевельнуть.

И тогда я сделала единственное, что могла сделать — спросила то, что в эту минуту совсем не вязалось с обстановкой, но что почему-то одно только и пришло мне в голову.

— А где Павел? — спросила тихо.

Он вскинул на меня глаза. Удивился.

— Павел? — переспросил, словно не сразу поняв, о ком я. — А, Павел… Павлуша. Павел поехал к тётке моей. Она его сразу после похорон, что называется, к рукам прибрала. У меня тётка есть — суровая, но добрая женщина. Беспокоилась, что мальчик совсем тут с горя пропадёт, что я и сам-то не в состоянии за ним углядеть. И увезла. Так что Павлуша теперь у неё. На неделю, на две, не знаю. А я… а я вот тут один.

— А что же, — выговорила я и сама удивилась тому, как осип мой голос, — что же вы сами к тётке не поехали, Фёдор Михайлович?

Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом. И отвечал тихо, как-то по-простому, без всякой витиеватости:

— Я? Да как же я, Наденька, мог бы уехать?.. Как же я мог бы уехать от вас?