Книга Приют повышенной волшебности, страница 41 – koteistka

— И что же это у нас? От глистов ты обработан… Запор? Переедание? — Она вздохнула. — За вами же не уследишь. Налетаете гурьбой на все подряд, в лотки друг к другу ходите, попробуй пойми, кто сколько съел… кто сколько раз в туалет сходил. Расселять, что ли, надо.

И тут Рита обернулась на Батона.

Пес стоял у сетки и смотрел на нее. Обычный вечерний Батон. Рита вгляделась — усилием, вглубь, как учила богиня.

Ничего. Вообще ничего не светилось. Ни красных точек в животе. Ни следов переломов.

Ни бордовой тучи.

— Это что, Батон теперь… не болен? — робко спросила Рита, посмотрев на Клео с надеждой, и неглядя, машинально водя ладонью по вздутому животику Оладушка. Золотой свет впитывался, красное гасло.

Оладушек в ее руках вдруг шумно, совершенно неприлично для своего размера отрыгнул воздух, изумленно мяукнул и завозился: пусти, там братья с сестричками, там интересно.

— Мне откуда знать, не у меня рентгеновский взгляд.

— Но ведь он не светится, значит, все?

— Значит, все — подтвердила абиссинка, — а еще именно "значит, все" подумал Зевс, когда сделал лужу.

Девушка посмотрела в вольер Зевса, он виновато сидел в дальнем углу, а в другом углу, поближе, были последствия того, что она вовремя не выгуляла и не покормила животных.

— Ох ты ж… — Рита выпустила повеселевшего Оладушка к его банде и взялась за работу.

* * *

Работа — вот что всегда возвращало ее на землю. И сейчас, после дня, в котором были смерть, богиня и чудеса, земля возвращалась через самые простые вещи.

Вечерний выгул вышел длинным и странно счастливым. Да и, по правде, ночным, а не вечерним. Синева уже загустела окончательно, над лесом взошла луна — желтая, в полщеки, — и тропинка вдоль опушки лежала в ее свете, как выцветшая лента. Первой гуляла Жучка — и Рита всю прогулку не могла отвести от нее глаз. Старая собака шла не своей всегдашней шаркающей походкой, а бодро, пружинисто, дважды — Рита не поверила глазам — перешла на рысь и один раз попыталась погнаться за ночной бабочкой.

Где-то в глубине леса размеренно, сонно поскрипывала какая-то птица, вокруг витал лесной, влажный запах.

— Ты только не молодей слишком резко, — попросила Рита, глядя, как Жучка азартно раскапывает мышиную нору. — А то люди спросят, что я с тобой сделала. А мне нечего ответить. Мне, честно говоря, самой страшновато.

Потом гулял Зевс — прощенный за лужу и потому особенно ликующий. Потом Батон. Зевс словно почувствовал, что если он полезет к Батону с дележкой территории, то теперь битву можно и проиграть, потому даже не пытался задирать рыжего пса, проходя мимо его вольера.

С Батоном Рита дошла до опушки и — решилась. Достала из кармана худи припасенный целлофановый пакет, тот самый, страшный, шуршащий. Сердце у нее колотилось, кажется, громче, чем шуршал пакет.

Батон повернул голову на звук. Посмотрел на пакет. Понюхал воздух.

И зевнул.

Во всю пасть, с подвыванием, с финальным клацаньем — зевнул на заклятого врага всей своей жизни и отвернулся изучать пень, в котором явно происходило что-то более интересное.

Рита стояла на опушке, прижимала к груди пакет и ревела в голос — второй раз за вечер, уже неизвестно который раз за день, но теперь совсем, совсем по-другому.

Вернувшись, она наконец-то накормила всех — "симфония" по случаю позднего ужина исполнялась в сокращенной, но пылкой редакции, — сменила воду, почистила лотки, подсыпала наполнителя. Двор постепенно стихал: брякнула последняя миска, вздохнул в будке Батон, устраиваясь. В кошачьих вольерах шла тихая возня отбоя. Запах каши в этот вечер сменился запахом корма, опилок и ночной влагой.