Книга Свидетель, страница 107 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

Женька настаивал на своем, а Серега поддакивал слишком высоким для его дюжего телосложения голосом:

— Я тебе клянусь! Мы со старшаками в школу лазили, я с забора сам видел, как их училки шеренгой заводят.

— Не училки, а воспиталки.

— Ну воспиталки, похрен. Ты мне что, не веришь?

Я был уже стреляный воробей:

— Сердцем матери поклянись!

Обычно после такого сурового требования любые байки теряли в достоверности — рассказчик тушевался и не был готов отвечать «за базар». Но тут Серега решительно проговорил:

— Клянусь сердцем матери!

— Руки покажи, — потребовал я. Если скрестить пальцы, то клясться можно чем угодно, но Серегины пальцы были демонстративно растопырены.

— Теперь веришь?

— Ну крутят, и что? Мало ли, мож какие-то лечебные…

— А п-прикинь, им за вредность что-нибудь по-покруче показывают? Какие-нибудь бо-оевики или для взрослых… — мечтательно протянул Женька.

— За вредность молоко дают.

— Ну, з-за инвалидность. Жалеют, короче. Тебе ваще н-неинтересно?

Честно — меня тогда эта мысль не зацепила совсем. Фильмы и фильмы — у отца такая коллекция кассет, что я, наверное, за целую жизнь все не посмотрю. А вот Бажановы загорелись: может быть, потому, что у них-то как раз не то что кассет — своего видика не было.

— Короч-че, у нас мамка на с-смене завтра в ночь. Я ду-умаю, если мы в-в шеренгу к дебилам вк-клинимся — сможем пройти на-а сеанс.

— А батя?

— Батя… — Серега хмыкнул. — Насрать ему. Ты-то как выберешься?

— Я?

К приглашению я был не готов. Честно говоря, вся эта затея казалась мне глупой и опасной. Что будет, если нас поймают? Хорошо, если просто выгонят с пинками. А если сдадут в детскую комнату милиции?

— Я пас.

— Я ж говорил, з-з-зассыт, — кивнул Женька. — Давай, п-проспорил.

Серега со вздохом извлек из кармана пятнадцать рублей пятирублевыми монетами, ссыпал в подставленную руку. После с укором взглянул на меня:

— Ладно, ссыкло. Ты тогда оставайся дома под маминой юбкой, а мы пойдем кино смотреть.

Каким бы я ни был трусоватым, я легко велся на манипуляции.

— Во сколько?

— В девять начало.

Поздно. Вряд ли меня выпустят в такое время. Что ж, если нет — это уже будет не моя вина, и никто не назовет меня ссыклом.

— Я спрошу у родителей.

— Т-тупой, что ли? Тебя не п-пустят. Смотри, я все продумал, — Женька горячо затараторил, почти перестав заикаться. — Сегодня вечером наша мама п-позвонит твоей и скажет, что ты завтра ночуешь у нас. Типа поиграем в п-приставку, и все такое. А завтра вечером ты придешь к нам, отзвонишься своим, мол, что все нормально. Потом все вместе — к «тринашке».

— Ага. А как я объясню, почему вернулся посреди ночи?

— Зачем посреди ночи? К нам пойдешь, до утра посидишь. Бате похер — хоть табун приводи. Ну, забились?

— Забились, — обреченно кивнул я, понимая, что попал.

Вечером того же дня раздался звонок. Мама взяла трубку, защебетала: «Да, да, конечно. Без проблем. Пускай поиграют. К половине девятого? Хорошо. Что собрать с собой? Ну, спасибо тебе, разгрузила, а то сама знаешь… Договорились. Все, пока!»

Положив трубку, мама спросила:

— А чего ты не сказал, что Бажановы позвали тебя с ночевкой?

— Забыл, — мрачно ответил я.

Спалось мне в ту ночь гадко. Я просыпался, вертелся, сбрасывал одеяло и снова натягивал, мучаясь то от липкой жары, то от лихорадочной дрожи.