Книга Будь моей сестрой, страница 40 – Алексей Жарков, Светлана Волкова, Александр Кудрявцев, и др.

Он вспомнил весь сегодняшний день и всю многолетнюю историю их болезненной любви.

Автомобиль летел по загородному шоссе, давящая тишина в салоне шинковала воспаленный мозг. Надо было как-то начать разговор. Он хотел включить радио, но Ксю остановила руку Первушина, холодные пальцы сжали его ладонь. Нет, она не даст ему уйти и на этот раз. Первушин не без труда выдернул руку и схватился за спасительный руль. Два года он задыхался от любви к этой женщине, два безумных года! Мог ли подумать он тогда, что одно ее прикосновение станет для него нестерпимым – все последующие дни! Он краем глаза взглянул на Ксю и еще раз поймал себя на том, что ненавидит каждую черточку ее красивого холеного лица. Когда это произошло? Первушин не мог ответить. Был любимый человек, да весь кончился, это чужая женщина сидит сейчас в пассажирском кресле, скрестив точеные острые колени, о которых он когда-то грезил.

– Ксю, нам надо что-то решить. Я больше не могу так.

– Не надо, Максим. Оставим все как есть.

Он тряпка, тряпка! Через неделю ему стукнет сорок, а он так и остался безвольным Максимкой. Внутренний голос шептал ему: «Ну давай же, скажи ей, как она тебе противна, что борешься с брезгливостью, когда вынужден делить с ней постель!» Но другой, ласковый тенорок вторил первому: «Нельзя так с женщинами. Она ничего плохого не сделала. Ты просто разлюбил, не ее в этом вина».

Но первый шептун подначивал: «Ее, ее вина, женщина всегда виновата!»

Первушин резко вошел в поворот, и Ксения с опаской посмотрела на него.

– Осторожней, любимый, мы можем перевернуться.

Перевернуться? Смешно… Вся его жизнь перевернута. Он ненавидел себя больше, чем Ксю, ненавидел за слабость, неспособность раз и навсегда поставить точку.

Первушин пытался уйти от Ксю два раза. Первый раз она выплакала его возвращение. Он подумал тогда: ну чего тебе еще надо, дурак, вот девушка красивая, любит тебя, жить без тебя не может. Это «жить без тебя не может» он прочувствовал на собственной шкуре, когда уходил во второй раз. Ксю наглоталась таблеток, с трудом откачали. Разумеется, он остался с ней. Что будет сейчас?

Их ждали на шашлыки друзья, оставалось проехать еще минут двадцать до загородного дома. За окном автомобиля мелькал осенний лес, грейпфрутово-красный в своем последнем предсмертном дефиле. Первушин подумал о том, что образы смерти подозрительно часто стали доминировать в череде кинопленок, которые крутили у него в голове.

Ксю что-то говорила. Он давно воспринимал это как фон, сегодня же задумался: а за что можно любить его так сильно? И не нашел ответа.

Финальный разговор он запланировал на вечер, когда она по привычке обовьет его руку, словно ядовитый плющ, уложит голову на его плечо и впервые замолчит. Хозяйка дома, куда они направлялись, была ее ближайшей подругой, более того, как он подозревал, очень его недолюбливающей, и Первушин делал на это ставку. Он скажет Ксю все, что хотел сказать, – для успеха предприятия он даже несколько раз в блокноте писал и переписывал текст, стараясь выверить каждое слово, чтобы она не заистерила сразу и дала ему закончить, – и большие надежды возлагались на подругу, которая утешит и в своем презрении к нему остаток вечера проведет с Ксю спасительную терапию: мол, туда ему, козлу, и дорога, все к лучшему, пусть катится.