Книга Будь моей сестрой, страница 46 – Алексей Жарков, Светлана Волкова, Александр Кудрявцев, и др.

— Тебя на минуту с сестрой нельзя оставить! – Мама присела, подхватила Дарину на руки. – Не плачь, зайчик, сейчас промоем, заклеим и все пройдет. А ты подмети двор как следует, слышишь? – крикнула она сыну. – Немедленно!

Димка угрюмо кивнул. Даринка ревела не умолкая. Почему у них не получилось? Потому что он не верил? И как теперь смотреть Импи в глаза?

Дарина вдруг замолчала.

— Дёма… – неуверенно выговорила она.

Мама ахнула и выпустила ее из рук. Димка неверяще смотрел на сестру. Она ведь не умеет говорить! Совсем не умеет!

В дверях дома мелко крестилась бабушка. Глаза Дарины блестели на солнце, как две золотистые лужицы.

— Дёмка, – уже увереннее сказала она. – Пливет, блатик! – засмеялась и неуклюже, покачиваясь, шагнула к нему.

У Димки защипало в глазах.

— Привет, – прошептал он и крепко прижал ее к себе. – Привет, сестренка!

Я вышла из дома двенадцатого ноября, в понедельник, в семь тридцать. На маршрутке номер сорок четыре ехать около пятнадцати минут, потом пешком наискосок через пустырь. Дальше лесок. Я всегда любила пройтись перед работой. Ноябрь стоял сухой и теплый, птицы никак не хотели улетать, ведь обратно так долго возвращаться. А можно и вовсе не вернуться. Но уже тринадцатого начался снегопад. И появился другой город…

Я – ЧУШПАНКА

Каява нашел меня на остановке сорок четвертой маршрутки. Я была абсолютно голая, грязная и отчаянно защищалась. Привел в чувство ударом в ухо, потряс за плечи, сказал:

— Молодец, чушпанка! Повоюем еще, повоюем. Капитан Каява. Снимай сережки. Снимай! Это приказ, чушпанка!

Сам снял их и гаркнул: «Сидеть и ждать». Я сидела и ждала, почему-то поняла – так надо. И было не холодно – жарко. Я вышла из дома ноябрьским утром, а очнулась на знакомой остановке летним вечером. Город, прежде шуршащий тысячами шин, торопящийся быстрыми шагами, теперь онемел. Я вслушивалась в город, но слышала лишь его молчание. Я щипала свои руки, била себя по щекам и чувствовала боль…

Каява вернулся с моими вещами. С теми, в которых я уехала на работу.

— Как новые! Ни пятнышка! Надевай, чушпанка. – Закурил сигарету и отвернулся. – Сапоги не нашел. Ботинки свои принес. Завтра почистишь и вернешь. Хорошие сапоги были?

— Красные, кожаные, – ответила я, марая грязными руками любимую белую блузку.

— Сколько их было? – помогая зашнуровать сорок первый размер на ногах тридцать седьмого, спросил Каява.

— Как сколько? – удивилась я. – Конечно два. Пара сапог.

Каява потрепал меня по голове. Или же отвесил несколько подзатыльников (даже спустя несколько месяцев я не смогла разобраться в капитанских нежностях):

— Фигня вопрос, чушпанка! Вот когда вспомнишь сколько, тогда отдам твои перламутры и свалишь отсюда, не оглядываясь. Теперь домой марш! – приказал Каява. – Ты чем завтракала?

— Не перламутры, а жемчуг. Натуральный! Сосиски и яичница, кофе и торт, со вчерашнего дня, бутерброд еще с сыром…

— То-то ты такая жирная, – заржал Каява, потом кашлянул. – Ну не жирная, пухлая.

Идти недалеко. Третий дом от дороги, пустой квадрат двора, шестой подъезд, пятый этаж. Но плелись мы медленно. Каява сказал, что после контузии тоже ходил как заторможенный баклан или как я. По пути никто не попался. Только ветер рылся в пакете, вытащенном из урны. Дверь была распахнута, на дерматине свежий отпечаток армейских ботинок, замок подавился металлической начинкой, так и умер с высунутым языком.