Книга Будь моей сестрой, страница 60 – Алексей Жарков, Светлана Волкова, Александр Кудрявцев, и др.

— Руку подай, кавалер, – сказала Любка капризно.

Стёпа, спохватившись, помог ей сойти.

Бакин, соскочив на землю, подошел к дереву, зачем-то попинал ствол ногой, как шоферы пинают колесо машины, подобрал сбитую грозой ветку и вернулся обратно.

— У дуба старого трава некошена, а я, любимый мой, тобою брошена, – пропел Бакин, нещадно перевирая слова и мотив. Вручил ветку Любке с таким видом, словно это был букет роз. Любка опять зарделась. Бакин подмигнул со значением и прибавил: – Эх, Морозова!

Каркнула сидевшая на дубе ворона, за спиной стукнула калитка. Любка оглянулась и мигом спала с лица:

— Ой, мальчики!.. Что сейчас начнется…

Стёпа обернулся, и его пробрала внезапная дрожь. От крайнего дома к ним приближался долговязый седобородый старик. Он брел, опираясь на толстую палку, и, несмотря на ясный солнечный день, был одет в длинный черный бушлат, застегнутый на все пуговицы. Левую бровь и скулу старика рассекал багровый рубец, и было непонятно, цел ли глаз под опущенным веком. Зато другой глаз смотрел ясно и неприязненно.

«Суровый, однако, дедыч, – подумал Стёпа, ежась под тяжелым взором. – Что твой Кудеяр».

— Что вы тут удумали? – строго спросил старик, подойдя вплотную и взирая на троицу сверху вниз. Ростом он был даже выше, чем Стёпа с его ста восемьюдесятью.

Любка попятилась и встала за Бакиным.

— Так это… – произнес Бакин. – Дерево пилить будем.

— Дуб? – уточнил старик.

— Дуб, – подтвердил Бакин.

— Не будете вы его пилить, – твердо сказал старик. – Я запрещаю.

— У нас заявка, – сказала Любка, высунувшись из-за плеча Бакина. Видимо, вспомнила, что она как-никак мастер участка.

— Подотрись своей заявкой, – ответствовал старик. – Знаю я, кто тут подсуетился. Соседи мои ненаглядные, Грязевы, больше некому. У меня с ними давно вражда идет, все на огород мой зарятся. Не иначе хотят со свету меня сжить, всякие пакости чинят. С тобой, Буза, сговорились.

Любка вспыхнула, огрызнулась:

— Какая я тебе Буза, старый пень!

Старик едва заметно усмехнулся:

— А ты думала, не узнаю тебя? Как же, помню я тебя мелкую, как пацанов подговаривала в огород ко мне залезть за яблоками. Бузиновых ты дочка, в начале улицы вы жили, пока в город не переехали.

Любка стала совсем пунцовая, ярче, чем ее модный жакет.

— Морозова я. Попутал ты, дедуля. Видать, на старости лет маразм подкрался.

— Ну, может, теперь ты и Морозова, – сказал старик. – А дуб валить я не позволю, хоть какую бумажку приноси. Нельзя его пилить, особенный он, с тысяча девятьсот шестого года тут стоит, сто тринадцать лет уже.

— Тогда тем более его спилить пора, – не унималась Любка. – Он наверняка внутри гнилой, того и гляди повалится. Еще придавит кого-нибудь.

— Это у тебя самой нутро гнилое! – повысил голос старик. – Не позволю я дуб пилить!

Но Любку мало кто мог бы переорать. Уж что-что, а драть глотку она умела, мастером участка ее поставили не зря.

— Да кто тебя спрашивает вообще! Иди к себе во двор, там и митингуй! Не позволит он, видали бунтаря? Здесь улица, и все, что на улице, относится к городскому хозяйству. Сказано пилить – будем пилить!

Она пихнула отмалчивавшихся Стёпу и Бакина в спины.

— Что встали, охламоны? Особого распоряжения ждете? Или когда работа сама себя сделает?

— Ну ты, подруга, даешь, – сказал Бакин, нарочито ковыряя мизинцем у себя в ухе. – Чтоб дело мастера боялось, он знает много страшных слов. – Хлопнул Стёпу по плечу: – Тащи сюда бензопилу, Степан Иваныч.