Онлайн книга «Драма на трех страницах»
|
Входная дверь закрывается: тихо-тихо, почти не слышно. Но замок щёлкает так, что эхо отражается в подъезде. Кладу трубку и понимаю, что телевизор молчит. Ушёл? Ушёл в свой Совет ветеранов! Кричу — в тугой жгут полотенца. Нельзя разбудить бабушку. Но и молчать уже не могу. Какого чёрта?! «Это вы, молодёжь, все дохлые ходите. А наше поколение никакой ковид не возьмёт! Я крепкий! Я ж спортсмен!» Ты был спортсменом. Был! В институте! Шестьдесят лет назад! Понимаю, что смеюсь. Бессонная неделя, ночные дежурства у постели, постоянный контроль… Закономерная истерика. Почему это мне нельзя «нести в дом заразу», а тебе — можно? Почему ты не можешь посмотреть чёртов матч без звука? Почему не признаешь, что тебе тоже нужна помощь, ты же делаешь нам только труднее, а не наоборот? Я знаю, что никогда не скажу этого вслух. Мы оба в секунду сорвёмся в спор, будем орать до звона в серванте, потом дуться до ночи, а на следующий день делать вид, что ничего не было… И ни один из нас ни за что не признается, что был не прав. Гены. Тряпки в тумбочке под раковиной, видимо, и есть местные губки для посуды. Не пенят средство, не оттирают грязь — зато и не стоят ни копейки. И ходить за ними не нужно даже через дорогу, только добраться до шкафа. У тех тарелок, что стояли ближе к краю, грязь уже присохшая, серая. Приходится сыпать соду с горкой и тереть, тереть, тереть… Пальцы становятся такими же гладкими, как и донышки тарелок: скрипят, скользят, роняют задубевшую тряпочку в мутную воду. Достаю. Разворачиваю. Промываю под струёй — ничего лучше у меня всё равно нет. И вдруг на серой ткани мелькает почти незаметный рисунок. Проступает под пальцами, как проступала картинка на полароидном снимке в далёком детстве. Едва заметные полосы на кусочке ветоши — серое на сером. Всё ярче и ярче — смотрю уже не глазами, а чем-то глубже и древнее, на полжизни младше теперешней меня. И невидимые краски возвращаются на ткань. Клеточка-шотландка. Синее и белое… …синее и белое — пугаюсь, цепляюсь пальцами, отпускаю руль. Нога соскальзывает с педали, и металл подо мной кренится, взрывает старой резиновой покрышкой чёрную гарь на дорожке. Велосипед падает — лечу за ним, но крепкие руки удерживают и не дают упасть, стесать в кровь искусанные комарами колени, вымазаться в чёрном и липком. — Не… — мотаю головой, зло отталкиваю руки, ненавистную клетку, весь ненавистный мир. — Не получается! Хватит! — Получится, — щурится дедушка. Он моложе лет на двадцать — чёрт, а я и не думала, что ещё помню его таким. Здесь ему шестьдесят, не больше. — Где такое видано: в тринадцать лет не уметь на велосипеде? Чего ты там весь год делала у родителей? Ничему тебя не учат! Его любимая рубашка в сине-белую клетку потемнела на спине и груди, прилипает к телу — но дедушка как будто этого не замечает и снова поднимает велосипед. — Да не могу я! — Ничего, ещё как сможешь! Улыбается — было бы, чему! — и ставит велосипед вертикально: — Сейчас один раз научишься — потом никогда не забудешь! Смотрю исподлобья на орудие моих пыток. Сжимаю зубы и выкладываю свой последний козырь: — Велик даже не наш. Ещё раз упаду — и точно сломаю! — Починим! — ухмыляется дед. — Зато научишься. Хозяин велосипеда — какой-то давний дедов друг — смотрит на нас из открытого гаража. Возится с чем-то своим. Между гаражами — дорожка метров в триста, и тени на ней медленно ползут и удлиняются. |