Книга Драма на трех страницах, страница 45 – Андрей Буровский, Валерий Казаков, Ольга Кузьмина, и др.

Вся комната позеленела. Манекен женщины на полу покрылся мхом плесени, превратившись в зеленый бугор.

По креслу медленно ползла плесень.

Старик смотрел в пустоту.

Все кругом было… Влага… Болезнь?

Граммофон.

Сквозь дребезг пробился чей-то голос:

— Дорогой, я люблю тебя!

— И я тебе, моя милая! — хотел ответить старик, но не смог открыть рта. Рот исчез. Эти слова застряли в его голове. Из глаза текла слеза. Слеза текла по пустому лицу. Лица больше не было.

Не было ничего. Плесень добралась до старика, который уже стал манекеном.

Все застыло. Музыки нет. Лампочка потухла.

Прощание.

* * *

В комнате горел яркий свет. Из граммофона на тумбочке разливался вальс. Пожилая женщина бегала вокруг кресла, в котором сидел ее муж. Его взгляд смотрел в пустоту. Старушка плакала и трясла плечи старика, но все тщетно.

Доктор стоял рядом и сочувствующе смотрел на ужасающую сцену. Он уже не мог ничем помочь — все вышло из-под контроля.

— Пожалуйста, сделайте что-нибудь! — отчаянно воскликнула женщина.

— Я ничем не могу помочь… Мы с вами уже все перепробовали.

Когда старик застыл так пару часов назад, его жена тут же вызвала врача. В последние месяцы разум ее супруга медленно увядал, она это знала, также, как знал врач. Те методы, которые помогали вернуть старика из ступора раньше, совершенно не работали на этот раз. Доктор знал, что это конец.

Старушка трясла плечи мужа. Она плакала и слезы ее капали на старика. Вальс из граммофона уже раздражал и вводил в отчаянье, но ее любимому он так нравился. Ничто не способно было пробудить старика от вечного сна разума.

— Мне очень жаль, но мы с вами знали, что так все и будет, — пытался успокоить врач впавшую в истерику женщину.

На секунду старушка заметила проблеск в глазах мужа. Лишь на секунду.

— Дорогой, я люблю тебя!

Глаза старика стали снова мутными и пустыми, уже навсегда.

На его губах застыли слова:

— И я тебе, моя милая!

Увядание.

— Папа, это Сливовый мыс?

— Он самый, сынок…

Капитан Том даже нос наморщил от удовольствия, глядя на сына. В руке чалка, подпрыгивает от нетерпения, сияет, как весь этот пронизанный солнцем ясный день.

— Папа, у тебя на носу такие же складки, как на воде!

Том-старший невольно рассмеялся. А ведь верно! Свежий ветер — пароход идет вниз, да еще встречный ветерок. На перекате, на сверкающей воде — такие же ровные складки, как у него на носу.

— Папа, ты меня пустишь проводить дядю Гека?!

Самое время нахмуриться, посуроветь…

— Том! Ты забыл, о чем мы говорили?!

Переживает…

— Беги! Только куртку надень. И на берег не сойдешь, даже не думай. Кого мы сейчас спустим на берег?

— Мистера Немо, папа…

— Запомни это получше.

Ударили склянки. Пароход разворачивался, колесо левого борта приостановилось, громадная машина двинулась к берегу.

Сам капитан Сойер куртки не надел, даже оставил фуражку на мостике. Все сумеют сделать без него. Лестница… коридор… Каюта в нижнем ряду… Капитан открыл своим ключом, невольно поморщился… уже совсем не так, как наверху: в нос шибанул перегар кукурузного вискаря. Ясное дело, напился…

— Гек… Гекльбери, ты в порядке?

— Как всегда…

Да, как всегда. Куртку Том подарил ему всего две недели назад, сразу после побега. Теперь куртка выглядел так, словно по ней плясало целое племя индейцев. Подарил и ночную рубаху, но Гекльберри спал не раздеваясь. Жеваный, мятый, не брился с неделю, и пьяный. Да… как всегда…