Онлайн книга «Драма на трех страницах»
|
Васька-сосед, и правда, странный. Смеялся над моим пионерским галстуком. А несколько дней назад, когда я случайно встретила его в подъезде, окликнул меня: «Эй, пионерка! А страны, где ты родилась, больше нет!» — и засмеялся. Страшно как-то засмеялся — словно и не смешно ему совсем. Как это «больше нет», я не поняла. Как целая страна может исчезнуть — так же не бывает! Оказывается, всякое бывает. Кто бы сказал мне, например, что родители нас бросят под Новый год, я бы тоже не поверила. А вот поди ж ты! — Ляль, а где папа с мамой? Доев макароны, брат вовсю клевал носом. Маленький, нахохлившийся ёжик-воробышек. Опять вспомнила маму и протянула руки. Мелкий, соскользнув со своей табуретки, забрался ко мне на колени. Тяжёлый, блин! Но такой тёплый, доверчивый, пахнет родным. В глазах защипало, и я усиленно заморгала. Нельзя! — Эй, ёжик, — сказала ему в макушку, — а давай ты спать пойдёшь? — А как же Новый год? В его понимании — это подарки, ёлка, стишки на табуретке, мамина еда и мандарины. — Будет, непременно будет. Просто надо заснуть и проснуться от этого всего. И родители к тому времени будут. — Они за мандаринами поехали, да? Я видела, мама припрятала несколько штук к празднику. Поэтому уверенно вру: — Конечно. А там очередь знаешь какая большая! Ты как раз чуток поспишь — и всё будет. Как ни странно, брат спорить не стал и вскоре засопел, свернувшись калачиком на маминой подушке. Я погасила в комнате свет и прикусила губу. До полуночи оставалось совсем немного. Дома царила абсолютная тишина. Это было страшно, жутко, не нормально! На кухне всё напоминало маму. Я заметила грязную тарелку и долго терла её в тёплой воде с пемоксолью. Стоило убрать скрипящую белизной тарелку в шкаф, снова стало слишком тихо. Телевизор! Там же новогоднее поздравление должно быть. Горбачёва или кого там теперь — политику и программу новостей любили взрослые, меня же больше увлекала история Марианны из «Богатые тоже плачут». Включила «первый», а там Задорнов… Он что, новый президент?! Я слушаю до самого конца, слышу, как за стеной хохотом заходятся соседи, но ничего не понимаю. И когда звучит «анекдот года»: «Пролетарии всех стран… Извините!» — таки начинаю реветь, зажав уши ладонями. Я не хочу, не могу слышать соседские весёлые, громкие: «С Новым годом! С новым счастьем!» Мне плохо до темных пятен перед глазами. А что, если нас, и правда, бросили? А что, если родители того… И мы теперь без них. Не могу даже думать такое внятно! Не хочу! Не надо! Реву, захлебываясь, икая, пока вдруг не понимаю, что уже не одна. Я у мамы на коленях, и она гладит меня по спине, целуя в волосы. — Ш-ш-ш, тихо, солнышко, всё хорошо, родная! Цепляюсь за неё, наконец-то позволяя себе громкие звуки. Ну и что, если брат проснётся, теперь уже можно. Теперь всё можно! Мамочка, как же вдруг хорошо-то! Под пальцами колется, какие-то острые камушки. Смаргиваю слёзы, чтобы видеть — это осколки толстого стекла. Замечаю и папу — он весь в красных царапинах, особенно на руках. Это совсем не нормально. Папа играет на пианино, он очень бережёт руки. Заглядываю в его усталое лицо, он широко улыбается: — А мы с мамой в аварию попали, представляешь! Машина в металлолом. Пока попутку поймали… Испугались слегка за вас, а ты молодец, справилась, горжусь тобой! |