Книга Функция: вы, страница 405 – Юлия Домна

— Но я думал…

— Ирония в том, что ты недумал. В этом была моя идея тебя.

Где-то в южной Италии прекрасная ночь. Огни фонарей разрастаются до лунных шаров с картин Ван Гога. Потому что я истекаю кровью, и от боли раздвоенное сознание смешивает цвет и свет. Потому что я стою на пляже и смотрю на Стефана, который смотрит на океан, который смотрит в космос, как в зеркало.

— Ты не убьешь себя, – говорит Стефан. – На это невозможно решиться только из-за внешней необходимости.

— Предпочитаю называть это самопожертвованием.

— Не с таким огромным желанием жить, как твое.

Он наконец поворачивается и видит то же, что в библиотеке: порожек, завихрение, помеху, с которой, впрочем, стоило считаться уже тогда.

— Жизнь служит только себе. Она не позволит отдельно взятой производной встать на своем пути. Смерть победить трудно, но жизнь – невозможно. Каждый нейрон, каждая сигнатура Дедала, каждый завиток дезоксирибонуклеиновой кислоты в каждом твоем ядре каждой твоей клетки являются результатом ее усложнения длиною в миллиарды лет. И пока я говорю это, она напитывает кортизолом, адреналином и эндорфинами самую свежую, лишь временно несовершенную свою структуру, и расшатывает твое драматично сузившееся мышление все большим количеством «что, если». Что, если все не так плохо, чтобы жертвовать собой. Что, если жертва не поможет. Что, если Хольд был не прав. Что, если, поджарив себе мозг, ты навредишь Кристе. Каждая новая мысль заставляет тебя отступить и перепроверить, перевзвесить старые аргументы, которые жизнь, минуя твои личные переживания, уже насытила новыми смыслами. Ты не убьешь себя. Потому что, если бы это было возможно, жизнь избавилась бы от тебя давным-давно.

Я знаю, что он знает, что я знаю, что он прав. В этом смысл дубль-функции. Он знает, что я знаю, что он знает, что я не хочу умирать. В этом смысл жизни. Поэтому я опускаю пистолет и размышляю о том, что будет, если я позволю ему уйти, забрав с собой госпожу М. и Ариадну. Мое будущее, мою вероятность, обещания Хольду, его надежды на меня. А потом – вернуться. А потом воспользоваться мной так же, как Ариадной, как функцией, чтобы, например, встретить Адама. Найти Хольда. Развязать войну. Будет ли ущерб от моего секундного адреналино-кортизолового колебания совместим с желанием жить? Я сдавленно усмехаюсь. Конечно будет. Но ирония в том, что я могу выбирать тупые неправильные вещи и бороться за них. А жизнь – нет.

Такие вот у разума приколы.

Я жмурюсь, вжимаясь лбом в пол. Я вскидываю руку с пистолетом.

— Если жизнь всегда хотела быть главной, ей не стоило придумывать человека. Так и передай.

Я стреляю.

Я умираю.

Я живу.

И пока тело Ариадны теряет равновесие, пока я забываю самого себя, пока тот, забываемый, перестает существовать уже дважды, пока лопаются стекла, пока ломаются стены, пока водовороты песка вздымаются в безгравитационный космос, пока Ариадна кренится в темной загроможденной комнате, начиная падать, пока в теплой итальянской ночи рокочут мотоциклы, пока земля разверзается, пока небеса падают, пока голова Ариадны несется к полу, я нахожу ее, плачущую в разрушенном больничном холле и обнимаю, ограждая от танцующих вихрей соленой воды.

— Если я выживу… Если останусь… Он тоже останется…