Книга Кровавые легенды. Русь, страница 165 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Илья дивился, как ловко старушка расправляется с корреспонденцией и как моментально расшифровывает аптекарские каракули на конвертах. Он терся носом о почтовый шкаф, напряженно ища третью фамилию, а она уже расшвыряла два десятка писем и купонов по ящикам и нетерпеливо тянула рябую лапку.

— Дай сюда, я спешу. Дворжакова здесь, а Страшман здесь. А Мясопуст умер. Пошли.

Вернувшись на работу, почтальоны разбирались с остатком корреспонденции. Если адресата не застигли дома, письмо или посылка оформлялись для сдачи в хранилище. Если адресат не имел подписанного ящика, письмо возвращалось отправителю. Заполнялся распечатанный утром список из нескольких сотен наименований, так называемый «уделак», производное от ÚDL – úhrny dodací listek, документ итогов доставки. Илья смотрел, как пани Весела, кряхтя, шлепает печатями, обозначая судьбу того или иного письма: «доставлен», «сохранен», «неизвестен», «дослать». После десяти часов работы он даже не пытался вникнуть в эту замысловатую бухгалтерскую хрень, а просто кивал с умным видом или сортировал почту на завтра. Обязательно что-то путал, а утром коллеги исправляли его ошибки.

Через неделю Илью отравили на трехдневные курсы, и это были короткие каникулы перед каторгой. Курсы проходили в спальном районе, заканчивались до полудня; матерый Печкин с лицом актера Ливанова рассказывал пятерым зеленым почтальонам о «зупках», «элэфах», «додейках», «элзетках» и «однашках», о том, какие невостребованные письма по истечении срока надо бросить адресату в ящик, а какие ни в коем случае, под страхом смерти, не бросать. Он демонстрировал конверты с желтыми, синими, красными полосами и спрашивал, сколько дней они хранятся, десять или пятнадцать, и Илья не дал ни единого правильного ответа.

Ливанов сказал: главные вещи в арсенале почтальона – слова «здравствуйте», «спасибо» и «всего хорошего». Илья подумал, что пани Весела не очень-то приветлива с людьми. Тычет посылки, стараясь поскорее сбежать, если и желает хорошего дня, то на языке ржавых дверных петель. Она, например, ни разу не представила клиентам Илью, клиенты же, особенно пожилые, живо интересовались незнакомцем, маячившим за спиной пани Веселы. Илья бодро представлялся и говорил о себе и старухе: «Мы – команда!» Клиенты, отвыкшие от улыбающихся почтальонов, заводили беседы, травили анекдоты, спрашивали, за Земана голосовал Илья или за Шварценберга, является ли он коренным пражанином, и восхищались, услышав, что Илья вообще не чех. Его произношение было близко к идеалу, мама с отчимом дивились, насколько легко дался ему язык.

Узнав, что перед ним украинец, говорливый пенсионер в инвалидном кресле рассказал, как тушил пожар на Чернобыльской АЭС. Илья был благодарным слушателем, а пани Весела раздраженно переминалась с ноги на ногу и сверлила взглядом пол.

— Ребята, – подвел итог Ливанов. – Главное, выдержите первые три месяца. Они будут тяжелыми, но потом станет легче. Вы полюбите свою работу. Я вам обещаю.

«Зеленые» вяло зааплодировали. Ливанов пожимал им руки и спрашивал, где они работают. Когда Илья назвал свой почтамт, Ливанов вскинул брови и сказал: «О».

— Что-то не так? – спросил Илья.

— Нет-нет, – опомнился Ливанов. – Замечательный район, много работы. Вы уж там постарайтесь, развеселите коллег. Больно они у вас серьезные.