Книга Кровавые легенды. Русь, страница 166 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Илья обещал стараться.

С непривычки гудели икры и ныла поясница. Треклятая тележка норовила зацепиться за бордюр, за цементные кадки. Колесики загребали палую листву и уныло попискивали. Для октября погода была непривычно теплой, к полудню Илья взопрел под курткой. Сжал зубы и волок ношу в гору. С похожей тележкой его бабушка ходила на рынок, называла эту штуку, атрибут челноков и дачников, «кравчучкой», в честь первого украинского президента, а чехи говорили: vozík. К L-образной раме крепилась синяя сумка с эмблемой почты. По правилам, ее содержимое не должно было превышать тридцати килограмм для мужчин – плевое дело, но прошлые отношения сказались на здоровье Ильи не лучшим способом.

«Пани Весела справляется, а тебе двадцать три!»

«Кравчучка» скрипела, кособочилась, тянула назад. В проекторное бюро, откуда его выперли с позором, в профуканный вуз. Он планировал пойти по маминым стопам, учился в высшей школе искусства на кафедре архитектуры, но на третьем курсе встретил любовь, и любовь скорректировала планы.

Илья стиснул металлическую ручку, стиснул челюсти и двинулся к бежевой высотке, обитатели которой ждали вестей, и он им эти вести исправно доставлял.

Нетуристическая Прага была тиха и пуста. Между домами только трава, никаких детских площадок и песочниц, тем паче – поделок из пластиковых бутылок и шин, голубятен, импровизированных тренажерных залов под открытым небом, доминошных столиков; не было даже лавочек – скрепы советских и постсоветских дворов. В последний раз Илья летал в Киев на похороны бабушки, в позапрошлом году. Чуть раньше скончался отчим. А учитывая проблемы Ильи, сложно сказать, как мамино сердце вынесло столько свалившихся несчастий.

Квартиру в Дарнице Саюновы продали. Мама моталась по Чехии, проектируя парки. Илья катил «кравчучку», полную стыда.

Сегодняшний округ состоял из торгового комплекса, – выполнено! – восьми девятиэтажек, четырнадцатиэтажного, с единственным подъездом, муравейника, по-здешнему – «панелака», и одинокого, ютящегося на отшибе činžovního důma. «Чинжовными» домами или, сокращенно, «чинжаками», звались многоквартирные типично чешские строения с внутренними двориками, скрытыми от посторонних глаз. Заканчивался пробег фирмами, расположенными в небоскребах из стекла и бетона, и это была худшая часть «прогулки». Илья с дурацкой поясной барсеткой чувствовал себя бродягой, которого вот-вот погонят метлой из царства роскоши.

«Привыкну».

Он бросил «кравчучку» у палисадника, откинул клапан, извлек две пачки, перемотанные зелеными резинками. Та, что пухлее, – обычные письма и бандероли, та, что потоньше, – письма заказные, которые надо доставить прямо в руки. Илья приободрился, в списке адресатов была рыженькая из десятой квартиры, он уже доставлял ей почту. С тех пор как Леся сказала, что дружеского секса больше не будет, он хранил верность порноактрисам.

«Сосредоточься».

Илья позвенел ключами, еле-еле нашел нужный и отворил прозрачную дверь. Подъезд, идеально чистый, благоухал лимонной цедрой. «Хороший подъезд», – подумал он. Это значило, что все ящики помечены фамилиями владельцев, фамилии набраны на компьютере и распечатаны, а не накарябаны ручкой так, что черт ногу сломит.

Илья вспомнил подъезд в хрущевке, в которой прошла его юность и жила его безответная любовь Оля Доскач: матерные стишки на штукатурке, побелка, выпаленная спичками, изувеченные кнопки в лифте. Эмигрантский снобизм, который он у себя подмечал, утрировал детали, демонизировал отрочество. Илья сорвал резинки и принялся «метать» письма в скважины.