Книга Кровавые легенды. Русь, страница 225 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Мозг постепенно расслаблялся, мысли замедлялись. Дома он включит порно… прием в больнице пошел не по плану, что-то в этом духе… а завтра заговорит с медсестрой. Не только об эпилепсии Либора или запорах Гектора.

Петр поплыл. Вот-вот поймает волну, настроится на частоту сна и будет дрыхнуть до шести. Проснувшись, поможет ребятам переодеться и почистить зубы, выдаст лекарства, поменяет обоссанные постели и напишет отчет о прошедшей ночи. Ни слова про то, что машинка, заканчивая стирку, кричит, как человек в шахте.

Придет сменщик… наступят лучшие времена…

Снаружи перебравший с пивом и ликерами гуляка оросил улицу содержимым желудка. Древние фасады бесстрастно отразили характерный звук.

Станция «сон» увязла в помехах. Петр вздохнул, открывая глаза. В простенке между световыми прямоугольниками окон кто-то стоял. Петр сел на матрасе.

— Гек?

Зачем, черт подери, ты спрашиваешь? Ты прекрасно знаешь, что ни Гек, ни другие ребята не могли пройти мимо тебя бесшумно. Их выдадут напольное покрытие и нарушенная координация. И ты хоть раз видел, чтобы Гек, стремящийся поскорее принять горизонтальное положение и покачаться по дивану, вот так стоял в темноте?

Как призрак.

Петр ответил внутреннему голосу нервной гримасой. Его подводит зрение, в отличие от слуха, его зрение портится с годами. Это обычное пятно. Или днем родители Либора притащили очередную великанскую игрушку, а Петр не заметил пополнения в плюшевом зверинце.

Но ты вспомнил яму под липой на участке дяди Томаша, не так ли?

Петр приподнялся.

Это не пятно и не игрушка. Это человек у простенка. Подопечный.

— Иди спать, – прошептал Петр. – Тебе приснится Золушка.

Резиновый мячик покатился по ковру и ткнулся в матрас.

— Не время для футбола.

Сквозь стекла в пансионат проникал саундтрек столицы, кочующая улицами музыка, пьяные выкрики. Туристы слонялись по центру, наливаясь «Бехеровкой» и поддельным абсентом, из кабака в кабак, из клуба в клуб. Петр завязал с алкоголем в двадцать первом, был чист от наркотиков уже десять лет. Но когда тень отделилась от стены, его посетило омерзительное дежавю: галлюцинация под дозой, одурманенный мозг, порождающий демонов. И кое-что хуже героина и крэка. Яма.

Да.

Могила.

Ты помнишь.

Гроб в черноземной размазне.

Дремоту как ветром сдуло. Петр схватил телефон и, не тратя времени на поиск фонарика, подсветил экраном ночного визитера.

«Только не снова. Я избавился от ящика, я тебе больше не сторож».

Тень скользнула под стол. Прежде чем это случилось, Петр увидел.

В гостиной вместе с ним был уродец из ящика. Седые пряди, перекрученные руки, слепая морщинистая морда обезьяны. Черные пятна ползли по грязной шкуре, будто колонии муравьев.

Петр вскочил на ноги. Стокилограммовый социальный работник, проводящий выходные в тренажерном зале, он трясся, как дитя.

Он снова был двадцатилетним, и Прага тонула, мусор сплавлялся по бурлящей Влтаве, набережная Сметаны канула под воду, а дедушка не отвечал на звонки. А потом – лопата, вычерпывающая комья грязи, сапоги, увязающие в болоте, дом, который дед называл «домом Томаша», хотя его старший брат покончил с собой давным-давно. И рухнувшая липа. И гроб под корневищем, напоминающим многопалую лапу.

«Представь, что это бомба, – сказал дед в две тысячи втором. – И веди себя с ним так, словно это бомба».