Книга Голоса из подвала, страница 134 – Михаил Парфенов, Максим Кабир

— Мы тебе мешаем, Сашуль? – Оля обняла сына.

— Мне птичка мешает, – сказал мальчик, исподлобья рассматривая гостей.

— Птичка?

— Дядь Максим, а какая птичка самая большая в мире?

— Страус, наверное.

— Не-е… – протянул мальчик, – из летательных.

— Из летательных? – усмехнулся Верзин. – Пусть будет кондор.

— Мне кондор мешает, – заключил Саша.

— Иди к себе, а я сейчас приду кондора прогонять. Начало десятого уже.

— Взрослый совсем, – прокомментировала Лена с заспиртованной тоской в голосе.

— А ваша-то! Женихов небось метлой гоните. В пятый перешла?

— В шестой. Надо, кстати, позвонить ей…

Оля ушла укладывать сына, Лена – звонить дочери. Верзин отправился в туалет.

Зеркало над умывальником отразило средних лет мужчину с пивным животиком.

— Старый мудак, – обозлился вдруг Верзин на собственное отражение. – Я покурю, – сказал он Лене в коридоре и потопал к входным дверям.

— Кури на балконе, – разрешила Оля, – там пепельница Сережина в углу.

Проходя мимо детской, Верзин увидел Сашу в темноте. Мальчик привстал на кровати и смотрел в окно.

— Спи, – добродушно цыкнул Верзин.

— Улетела вроде, – серьезно сказал Саша, ныряя под одеяло.

Верзин пересек гостиную и вышел на застекленный балкон. В узком прямоугольнике помещался стул, велосипед, санки, мешок картошки, ящик с инструментами, коробка с новогодними игрушками, кактусы и цветастый хула-хуп. Верзин нашел пепельницу в виде перламутровой ракушки. Вытащил из пачки «Винстон», прикурил. Оперся локтями о подоконник.

Теплый июньский ветерок потрепал его редеющие волосы.

Самохина жила на окраине города: ее домом заканчивался серенький микрорайон. Окна выходили на объездную трассу, поросшие травой холмы и заболоченный пустырь. С высоты шестого этажа Верзин видел котлован вдалеке. Недавно здесь полным ходом шло строительство супермаркета, но, судя по всему, оно превратилось в очередной долгострой. Технику увезли, таджики исчезли. Вокруг геометрически правильной дыры остался лишь поваленный забор да заколоченные будки.

Верзин выдыхал дым в летние сумерки и думал про Олю.

Помнит ли Оля такой же июньский вечер, когда они остались одни – одни на всю вселенную? Помнит ли поцелуи, объятия? Робкие невинные прикосновения шестнадцатилетнего мальчика. Обещания вечности.

Помнит ли, как спросила:

— А что же Лена?

И услышала:

— Я люблю только тебя. Только тебя.

Ветер срывал клочья дыма с сигареты, уносил направо, к горящему окну кухни, где сидела с его женой девочка из юношеских снов.

Верзин проследил за дымом. Взор его остановило бесформенное пятно, прилепившееся к стене дома. Довольно крупное, оно болталось между третьим и четвертым этажами. Ветер теребил черные края, но определить, что это такое, нахмурившийся Верзин не смог.

Он потушил окурок и покинул балкон. Саша уже спал. На кухне женщины убирали посуду и обсуждали квартирный вопрос.

— Мы тебе огурчики на закуску оставили, – сказала хозяйка.

Верзин отвлеченно кивнул и открыл кухонное окно настежь.

— Ты чего? – спросила Лена.

Верзин по пояс высунулся в оконный проем.

— Да там что-то висит такое, не пойму никак.

— Где? – Оля нырнула ему под руку и тоже выглянула на улицу.

Ее твердая круглая грудка коснулась мужского предплечья. У Верзина перехватило дыхание.

— Исчезло, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, сказал он. – Вроде пальто висело. Сорвалось, наверное.