Книга Голоса из подвала, страница 41 – Михаил Парфенов, Максим Кабир

Дом Вики стоит на границе городской черты. Старый по человеческим меркам, в два этажа, со скатной крышей. Комната девушки на втором, из приоткрытого окна льется мягкий свет. Я опускаюсь к источнику света, скольжу вдоль стекла и незримо просачиваюсь через москитную сетку в спальню.

Вика не спит.

Вика лежит на кровати с телефоном в руке. Другой рукой, не отрывая глаз от экрана, поглаживает молодую белую кошку. Нога закинута на ногу, и розовый носок с голубыми зайками покачивается вместе с маленькой ступней в воздухе над скомканным постельным бельем.

Я обретаю плоть. Я-Женя. Мы с Женей встаем перед Викой, наша кожа отсвечивает желтым в свете ее ночника. Мы пахнем ромашкой.

Сначала нас видит кошка и перестает дышать – маленькое сердце останавливается. Вика замечает это:

— Муся?..

Вика замечает Женю:

— ТЫ?

Таращит красивые глаза, приподнимается на кровати.

— Но… КАК?

Мы с Женей шагаем к ней, наши руки обнимают ее плечи, губы тянутся к губам, и мы дарим Вике тот поцелуй, о котором они с Женей мечтали оба. Дарим ей любовь. С поцелуем Я проникаю в Вику, и та умирает.

Семя посеяно – одно из многих, которые еще предстоит посеять. Распылив новое Женино тело в воздухе, Я покидаю дом Вики и лечу дальше, на восток, к центру города, где в двенадцатиэтажном панельном здании Меня ждут те, кому сейчас так не хватает Моей любви.

Когда-то, до того, как мы стали им, Жене Федотову казалось, что двенадцатый этаж – это страх как высоко. Но сейчас, когда Я почти невесом, когда Мне так хочется поскорее увидеть отца, страх исчезает, растворяясь в космосе.

Зависаю у самого стекла. Эта преграда мне не по силам – слишком плотная. Я призываю Женю и формирую его лицо из блуждающих искр и огоньков. Паря в десятках метров над землей, мы заглядываем в окно. Отблеск нашего сияния падает на Федотова-старшего.

Отец Жени спит прямо в одежде и обуви, даже не на кровати, а в кресле. Должно быть, сидел здесь, охраняя беспокойный сон жены. Та с головой накрылась пледом, а Федотов-старший, по-детски подтянув к груди ноги, уткнулся в колени лицом. Стекло мешает нам с Женей, но даже сквозь преграду мы чувствуем боль и печаль, черным облаком окутавшие отца. Осторожно разгоняем их, чтобы позвать – тихо, неслышно.

Отец Жени вздрагивает. Поворачивает голову к спящей женщине, и мы не видим лица, но почти уверены: там, на небритых папиных щеках, остались полосы высохших слез.

Впусти меня, папа.

Он слышит наш зов. Встает и подходит неуверенно, шатко, к окну. Его сладкий разум становится ближе – мы с Женей остро чувствуем это и сочимся слюной.

— Ты?.. – одними губами шепчет отец, присматриваясь. Свежие слезы высыхают, иссушенные нашим сиянием.

Наше с Женей лицо сейчас похоже на рыхлый снег: кожа белая, пористая и состоит из миллиона мелких частиц-снежинок. Мы – снег, мы – дождь. Мы – пыль. Мы – звезды.

Нас так много!..

Этим наша жизнь отличается от вашей, папа. Этот дар мы несем планете. Дар любви, всеобщей и всеобъемлющей. Ведь мы и есть любовь.

Открой же!

Оконная створка распахнута, и мы-Женя искрящимся дымом заползаем внутрь.

— Как сильно пахнет… – выдыхает отец.

А мы ждем другого, мы ждем вдоха.

Голод и желание выплеснуть любовь сводят нас с ума. Мы собираем Женю как (образ из памяти) конструктор и тянемся всем его телом вперед.