Книга DARKER. Твари и хвори, страница 149 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Из последних сил Егор забирается на растущее рядом дерево, хватаясь за ветки и цепляясь разодранными ладонями за кору. Поднимается достаточно высоко, чтобы заглянуть за стену, – но сквозь листву не видно, куда прыгать.

Снизу уже вновь слышится заевшее «Его-о-о-ор», шелестит трава под чьими-то шагами, и тогда он решается.

Оттолкнувшись как можно сильнее, прыгает через стену, царапаясь о ветки и ударяясь ребрами.

Ногу пронзает боль. Егор мычит, но вместе с тем радуется: он смог, он перепрыгнул, он выбрался! Нога, кажется, вывихнута и двигается с трудом, но все неважно. Осталось только…

Он поднимает взгляд – и замирает.

Смолистая, выжженная земля обступает его со всех сторон. Небо заволокло тошнотно-зеленым, сквозь свернутые спиралью тучи вспыхивают красные огни. Безжизненная равнина кишит тварями – белесые, желто-бурые, зеленоватые, с тысячами зубов и десятками ног, они переваливаются, ковыляют, оборачиваются. Вылезшее на небо солнце над Егором скалится, жарит еще сильнее, пока он смотрит на дергающихся длинноруких тварей, которые приближаются, распахивая арбузные пасти.

А за спиной, за бетонным забором, словно обернутый в облачную вату, глухо надрывается чижик.

Новый Орлеан, 1925 год

— Петр Лексеич! Петруша! Да вот же я!

Петр огляделся – вокруг все шевелилось потревоженным муравейником. Мелькали черные, смуглые, красные взопревшие лица. Скользили рыбами потные гладкие спины. Гуляли по рукам тюки, мешки, чемоданы, деревянные ящики. Носились сумасшедшие чайки. Стонали у причалов пароходы и лодки, скрипели ванты, дымили всевозможные трубы, и над всем этим полыхал чудовищно багровый закат.

— Ротмистр! Ну что ты, ей-богу! Потеряшка какая. Здесь я!

В этом закатном сказочном мельтешении вдруг всплыла знакомая физиономия, совершенно славянская, с васильковыми, чуть навыкате глазами.

— Господин штаб-капитан, ваше благородие! – козырнул Петр.

Встречающий его Рыбников довольно расхохотался.

Друзья обнялись, и глаза Петра неожиданно для него самого наполнились слезами.

— Что ты, что ты! Перестань.

Петр пару раз моргнул, слезы мигом высохли на теплом ветерке, и Рыбников, ни секунды не мешкая, потащил товарища в сердце города, прочь от стонущих причалов.

— Вот, Петя! Орлеан! И это не тот тщедушный его французский собрат, нет! Я там не был, однако уверен. Да! Это Америка! И это Новый Орлеан! А по мне, так единственный в своем роде. Страшный городище, доложу я тебе, друг мой. Нигде в мире меня не настигало такое состояние восхищения и отвращения одновременно. Этот город – что твоей кухарки слоеный пирог. Нет! Это город-кракен! Настоящий Левиафан! Смотри, вот его каналы – это как есть щупальца. И в каждом из них по утрам находят труп. Поверь мне! А то два. Да это место, где правит сам дьявол. Если он еще есть. Бога, как я понимаю, большевики уже отменили. Эх, Петруша, знал бы ты, какое это счастье – говорить с кем-то по-русски! А ты, ты-то сам как?

— Как Наполеон: бежал из России, покорял Европу. В обратной, правда, последовательности.

Рыбников моментально помрачнел.

— А живешь где?

— Нигде. Харбин, Каир, Белград, Берлин. В Париже пробовал осесть, – ответил Петр, на которого напала вдруг темная меланхолия.

Еще ему стало стыдно своих слез при встрече, он злился на себя и даже почему-то немного на Рыбникова. Вспыхнувшая головная боль пронеслась пулей от затылка до лба, замерла и притаилась в районе правого виска.