Книга DARKER. Твари и хвори, страница 247 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Но, когда [undefined] окружил, пространство исчезло, во мне не осталось даже страха, только боль от обиды, осознания, понимания, я вдруг понял: даже у меня, никого, есть кое-что настоящее. То, без чего не получится жить никому. Ни цифровым мальчикам, ни настоящим детям, ни «богам» вроде дядек-операторов, в которых эти дети вырастают.

Боль.

То единственное настоящее, что вклинивалось в этот насквозь фальшивый мир. [undefined] вгрызся в мои ступни, и все «тело» прошило судорогой. Прикосновением реальности. Где-то в другом, недостижимом мире электроды кусали растекшиеся по чашке Петри нейроны, заставляли меня забывать все, но одновременно… Делали меня настоящим. И если боль действительно есть, то почему не может существовать что-то ей противоположное, при этом не менее реальное?

Можно жить без сердца, без мозга, и без тела тоже можно жить. А вот без боли – никак.

Так пусть хоть она остается подольше. Она – реальность. Тот ее маленький кусочек, который я никому не отдам.

И когда реальность доползла до шеи, сжала обжигающими ладонями, я сквозьслезыулы0ы0ы0ы0ы0ыб1б1б1б1бн0н0н0н010101010100000000000000______

> process terminated

Я проснулся резко. Показалось, что кто-то больнюче ущипнул за локоть.

Мне снилось, что я – бабочка.

Шел июль. Первое число.

Моя лучшая подруга пропала два дня назад.

Она бросилась под колеса. Не случайно упала, не по рассеянности вышла на дорогу, а бросилась, чтобы ее переехали. Он понял это почти сразу – по движениям женщины, по ее безумному виду.

Лёха успел крутануть руль и увести машину в сторону, задев крылом ограждение, за которым стояли мусорные баки. На куче мусора, словно царь, восседал большой плюшевый медведь без глаз.

— Да чтоб тебя! – сказал Лёха.

Выйдя из машины, он осмотрел крыло. Провел рукой по царапине и поморщился так, как будто ему самому было больно. Начал прикидывать, когда лучше съездить в автосервис – сегодня после работы или завтра перед тренажеркой, – но тут его отвлек протяжный стон.

Лёха подошел к женщине, которая стояла на карачках и, рыдая, протягивала к нему руку. Женщина была без одного ботинка. Он посмотрел по сторонам, надеясь увидеть более доброго и менее занятого человека, который бы вместо него поспешил на помощь пострадавшей, но никого не увидел.

От женщины несло мочой и потом. Когда Лёха помог ей встать на ноги, она посмотрела на него так, словно увидела свое нерожденное дитя, а потом засмеялась, ее ноги подкосились, и она снова повалилась на землю. Продолжая смеяться, сумасшедшая поползла от него на карачках.

У Лёхи вдруг закружилась голова, в глазах помутнело. Он пошатнулся, ощутив тяжесть на плечах, как будто на него взвалили мешок с картошкой.

Потом Лёха услышал голос:

— Я на Волосатой бородавке сидел, я на Носаче сидел, я на Перхотной сидел, а теперь, Лысая Башка, я на тебе посижу.

По Лёхиной лысине шлепнули ладошкой. Вокруг шеи обвились тощие, но крепкие, как ремни, ноги с маленькими ступнями. На пальцах ног курчавились волосы, в желтоватых ногтях застряла грязь. Лёха понял, что на его плечах кто-то сидит.

— Делай что скажу, а не то убью, – услышал он. – Я кость из ноги для тебя вытащил и заточил.

Лёха почувствовал, как к горлу приставили что-то острое.