Книга DARKER. Твари и хвори, страница 61 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Игорь набирает текст, удаляет, снова набирает и удаляет. В глазах плывет, голова раскалывается от боли.

Мама в сети – ждет.

Он в третий раз печатает сообщение и снова стирает. Прикрепляет фотографию: огненноволосый мальчик в плавках на фоне волнистой скалы.

Жмурится от головной боли и яркого солнца и нажимает «отправить».

Пора привыкать.

Искупавшись в речке, Сава вылез на берег – обсыхать. Кругом стрекотало, жужжало, крякало; ветер колыхал поникшие ивы, а солнце жгло глаза, как в первый день творения. Лучи его облизывали реку, оставляя блестящий, рябой от ветра след.

Жить хотелось. Сильней всего на свете.

Всегда так – хочется жить и чтобы все были живы, а на той неделе опять кого-то в землю. Хочется купаться до синевы в губах, а потом перхаешь, как леший, и из носу течет. А солнцу под язык лицо подставишь – всю ночь горит потом искусанное, красное…

И трава вроде мягкая, а откинешься полежать – спину колет, щекочется. Сава долго не протерпел, встал, изогнулся угловато, чтобы муравьев и труху с лопаток отряхнуть, ругнулся крепко, как дед научил.

Натянув рубаху, Сава подхватил полотенце, взлохматил им волосы и пошлепал к дому: там Оля должна уже стол накрыть, а дед опять небось до бровей брагой залился, главное, чтобы в портки прямо за столом не натрухал, а то бывает за ним грешок. Сава же наскоро щей перехватит и на сарай полезет – крышу латать. Со вчера дранки наколото с запасом, и брусы вытесанные уже высохли. Хорошо, дождя нет – успеется провал заделать, а завтра перестелить, где протрухлявело совсем.

Потом, как дед успокоится и уснет, можно на печку – там Оля спит, а с ней тепло и мягко, да и пахнет от нее вкусно, сметаной и луковой шелухой.

Дед говорит, Оля взрослая теперь стала, женоваться можно. Сказал, покажет, как это и что это. Да что женоваться, придумал чего-то опять, как с ямой своей этой, вон, у сарая крыша прохудилась, а весь день дранку колол не дед, а Сава. Дед вроде ходить ходит, и в яме сидит по два часа в день, и по полу катается, а по хозяйству подсобить – так руки сохнут.

Эх, вот бы соседи живы были!.. Хоть бы кто в деревне – так и молока, и мяса вдоволь было бы, раньше за мясом много ходили, а теперь матки разбежались, на топи дед не ходит, Саве тоже не велит, но когда-нибудь придется, а то Оля вся кожа да кости. Раньше, пока росла, когда дед ее принес, ничего – румяная была, пухленькая, а тут вытянулась-заострилась вся, грудь торчит, как два кукиша, и ребра как стиральная доска. Жалко сестрицу, хоть и названая.

Текли мимоходом, как блескучая речка, мысли и заботы сквозь голову, нигде не задерживаясь, ни за какую мозговую корягу не цепляясь. И Сава не спешил к дому, и, казалось, трава звенела от жаркого лета. И дышалось легко, и Олины глаза мерещились в луговых васильках – славные, добрые, как зачерпнутое ложечкой небо.

Дым валил из трубы. Из окон раздавался вой деда. Странно, рано он сегодня, обычно же после ужина начинает.

Сава прошлепал по дощатому крыльцу, дернул ручку двери, ввалился в избу. Миновал сени, позвякал рукомойником, вытерся, не снимая с гвоздя полотенце, и вошел в горницу – оттуда дохнуло теплом печки и холодом беды.

Дед раскачивался на косоватом табурете и судорожно приглаживал призрачно-седые лохмы у висков. Лысина его блестела, как салом натертая, а рот с тремя торчащими желтыми зубами открывался и закрывался – в такт движению дедовой челюсти усиливался и стихал вой.