Книга DARKER. Твари и хвори, страница 62 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Она всё. Всё. Она. Олюша. – Дед трясущимся пальцем ткнул за печку, вытер сбежавшую по щетине слюну и повторил: – Она всё.

Сава сжался от этого «всё». Дед говорил так, когда соседи не возвращались с мясной топи. Когда очередной ходок попадал в воющую яму. Или кого-то задирала взбешенная матка. Когда кто-то из деревни опять предавался земле.

Сава ломанулся, куда указывал дед, – к закутку со ступеньками на теплый топчан. И, обежав печку, вскрикнул.

Оля, кверху ногами, лежала головой на нижней ступеньке. Из-под волос, покрытых запекшейся бордовой коркой, натекла лужа крови. Воздух отдавал студеным – будто из погреба. Будто не минуты прошли, а несколько дней – даже печка казалась холодной, хотя в ней трещали поленья.

А Оля была… всё.

* * *

Они сидели за столом. Дед мелкими глотками осушил чарку браги, потом зафыркал, затрясся крупно и вздохнул. Сава угрюмо глядел на него и ковырял разваренную картофелину. Есть не хотелось – хотелось к Оле. Там пахнет луковой шелухой и сметаной, пусть даже отдает железом и пропавшим мясом. Но там сестра. Пусть и названая. Женоваться собирались, хотя дед так и не объяснил ничего.

Спросить его, что ли?

Да где ж там. Сидит, с ума сходит.

— Го-о-оре! – выл дед. – Горе безотказное, горе мое сквозное, рваное… О-ох, горе проблядущее…

— Дед, уймись, – поморщился Сава. – Ее в землю надо.

— Ах, землица… – Дед хватанул стакан, криво-косо нахлобыстал из бутылька под краешек, чуть не с горкой, и произнес, глядя на Саву мутными глазками: – Ты извини, малец, но я без запоя сейчас даже с таберетки не сползу. Не функционирую.

Сава проследил, как дед опять мелко пьет и как гуляет его волосатый кадык, и сказал:

— Гроб я сколочу. Хрен с ней, с дранкой. Не до крыши уже. Когда в землю?

— Чего в землю? – спросил дед.

— Дед, твою мать! Оля! – заорал Сава. – Она всё! Надо в землю!

— О-о-ой, Оля-я-я… Блядь, Оля… – захныкал дед, наливая новый стакан и проливая себе на пальцы. – Ты, Савк, проследи, чтоб я не задохнулся, ничё там. А то меня к концу этого пузыря так расфоршмачит, что все заблюю. Хоть бы не на Ольку, некрасиво будет, ты проследи, да…

— Ёбаный по голове.

— А потом мне часов тридцать проспаться надо. Ты на бок переворачивай, а то я тоже буду всё. А Ольку в погреб убери пока, к земле поближе. А потом мы ее совсем в землю.

Дед поднес стакан к губам, хлебнул, содрогнулся. Квакнул горлом – Сава аж подскочил, выискивая глазами ведро. Но нет, дед удержался. Просипел только:

— Ну, если сильно наблевано будет, ты не серчай, я чуть в себя приду, все подберу и на обратно съем.

— Здорово. Охеренно просто.

— Ты Ольку давай убери. А то скажешь потом, что деда ёбнулся и на покойницу наблевал. А у меня горе, вот. Но не святотатствовать же понапрасну теперь. Мне надо пустоту мыслить, я мыслю пустоту, а не ёбнулся, понял?

— Нет, дед, ты ёбнулся.

— Хотя что святотатство. Ты знаешь, что в городе б у ней газетки внутре заместо требухи были? Кишки бы вытащили, а чтоб не провалилось, бумагой всякой скомканной набили б. Я б тебе показал – шов бы распороли, посмотрели б.

Сава перевел взгляд на бледное лицо Олюши. Глаза ей закрыть так и не удалось, и васильковые ложечки неба уже затягивало пеленой трупных туч. Дед опять икнул, зажевал впалым ртом и сплюнул на пол, высунув язык. Нитка слюны заболталась, сверкая капелькой.