Книга DARKER. Твари и хвори, страница 93 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Боже… – промямлил Пьер. – Прошка! Уведи эту тварь отсюда!

Но Прошка уже сбежал из душной, пропахшей псиной комнаты, поэтому окрик его не застал. Не услышал он и уточнения месье Робера: а какую, собственно, тварь из двух имеет в виду Пьер?

Яффа – крутая, пенящаяся, блестящая на солнце, вымазанная белым и желтым, – нагая и доступная Яффа раскинулась перед Прошкой.

Он пробежал ее вдоль и поперек, хватая на бегу запахи, солнечные блики, гортанные крики чаек и местных торгашей, звон металла о камень, синие мундиры. И наконец, наполненный необъяснимым восторгом, вырвался к морю.

На горизонте одна синяя полоса сливалась с другой, и казалось, что мир – это шар, а сам Прошка внутри этого шара.

Песок и линия прибоя оказались запружены людьми и шумом. «Пленные османы», – присмотрелся Прошка. Сколько их тут? Тысяча, три? Османов было так много, что они заполонили собой все пространство. Сидели, стояли, лежали. Разноцветные, расхристанные. Кто-то размахивал руками. Впереди с важным видом стояли ихние офицеры или еще какие-то знатные люди. С пузьями и бородами. Все, конечно, без оружия.

За спинами пленных ревело море. А прямо перед ними выстроилось с десяток шеренг французских гренадеров – все во фрунт, с примкнутыми к ружьям штыками. Поодаль гарцевали драгуны. Катили орудия.

Прошке стало интересно, и он расположился на крыше одного из домиков, лепившихся к скале над бухтой. Лег животом на согретый солнцем камень. Рядом с ним залегли чернявые мальчишки из местных.

Установили орудия. Затрещали барабаны. Толпа османов зашевелилась – передние вскочили, отпрянули, а задние, наоборот, ломанулись вперед, выглядывая из-за спин и голов: что же там происходит?

Орудие вдруг пыхнуло огнем, как если бы это был сказочный зверь из преисподней, и все вокруг заволокло белым дымом, а потом затрещали ружья. И толпа османов уже в едином порыве кинулась назад, оставляя на песке недвижимые фигуры. Гренадеры делали залп, шагали новые шеренги, и снова следовал залп. Французы накатывали волнами, делая выстрел за выстрелом.

Многие османы, давя и сминая друг друга, бросились навстречу бушующим водам, но их кидало обратно на камни. Людское месиво, подгоняемое ружейным огнем, бурлило, пыжилось и, наконец, обрушилось в море, закипело, как варево в котелке. Залп!

Тех немногих, что просочились вдоль берега, встречали драгуны.

Прошка жадно ловил каждый момент. Яростное солнце, бездонное небо, выстрелы, взмахи окровавленных сабель, крики о помощи, хрипы умирающих, штыки, добивающие раненых, всполохи чаек и миллиарды брызг, взметающихся от скал. Это было больше, чем восторг! Новое чувство охватило его, новое, ни с чем до того не сравнимое…

Он шел назад медленно, словно нес миску, до краев наполненную супом. Не хотел расплескать, опрокинуть. Чувство, пойманное им там, на берегу, выходило постепенно, с каждым вздохом, но все еще бурлило у самого горла.

Город был странно пуст, крючился, загибался тесными переулками, укрывался вечерними тяжелыми тенями. Этот город сам боялся людей.

Прошка свернул на запах – гнилой и терпкий. По краям улицы высились дома-госпитали – чума косила французскую армию похлеще кривых ятаганов. У дверей сонные часовые, шум, стоны, скрип колес отъезжающей повозки – из-под вороха тряпья торчат грязные пятки.