Книга Искатель, страница 12 – Джеймс Смайт

Эмми в одном видео рассказала про худший момент за время работы – когда у пациентки началось внутреннее кровотечение, она пыталась спасти, а кровь отказывалась сворачиваться, когда уже было сделано все возможное, когда рана была закрыта, а проблема решена.

«Врач, бессильный сделать свое дело…» – начала она и сбилась. Я тащусь к Пузырю и пытаюсь, насколько возможно, осмотреть корабль, но снаружи не видно никаких причин для такого. И компьютер не помогает, только гудит, а я даже не знаю, есть ли тут связь. Чутье подсказывает, что это что-то снаружи. Инженер бы разобрался, и пилот тоже. Наверное, даже Эмми бы поняла. Я подтягиваюсь обратно в большую каюту и снова нажимаю полный стоп. Сообщение: жизнеобеспечение при отключенных двигателях на два часа.

За сорок минут я вылезаю из одежды и влезаю в наружный скафандр, тщательно проверяю герметичность (после случая с Вандой и потому, что помочь мне некому). В них невероятно тепло – какая-то химическая реакция обогревает вас в космосе. Я пару раз проходил такие испытания на микрогравитацию, еще на Земле, в ангарах, которые построили для нашего обучения; и было два настоящих выхода (если считать тот, когда погибал Квинн, а я беспомощно болтался снаружи).

«Не забудьте предупредить экипаж перед одеванием, убедитесь, что кто-то все время вас страхует, готов при необходимости затянуть обратно». Это главное правило по использованию скафандра. Нас учили работать вне корабля – вдруг понадобится. «Не понадобится, – говорили они. – Корабль вполне способен сам о себе позаботиться. Но если расшатается лист обшивки или еще что в этом роде, вам, возможно, придется помогать пилотам в ремонте». Я бы сейчас все отдал, чтобы быть на подхвате. Проплыв в корму корабля, я влезаю в выходной шлюз – там люк на одного человека, вроде вращающейся двери с герметичными швами, и дверь эта отходит, если нажать кнопку. Распахивается прямо в пустоту. На моем скафандре на всех стыках свободно закреплены магниты, они помогут остаться на орбите корабля – ученые восторгались, как трудно было бы потеряться, уплыть в космос. Я цепляюсь за корабль, как детеныш обезьяны в этих фильмах о живой природе, и ползу на всех четырех. Сам не знаю, чего ищу, может, пробоину или открытый колпачок топливного бака. Все будет очень просто, уговариваю я себя, увидишь, починишь, и все дела. Все, что скрыто обшивкой, все изломанные и побитые внутренности корабля наверняка в порядке. Я ползу вокруг корабля, понятия не имею, где здесь верх, и, прилипнув к изгибу цилиндра, со всех сторон оглядываю обшивку – нет ли на безупречно чистом корпусе царапин и ссадин. Ничего такого. Я возвращаюсь в корабль и снова переодеваюсь, и до срока отказа жизнеобеспечения остается десять минут. Я снова запускаю корабль и смотрю на показатели. Наверняка врут.

Человек всегда и всюду, оставшись один, чувствует на себе взгляд. Я сижу за столом, делаю записи для Земли – они прослушают, когда до нас доберутся, – и, стуча по клавишам, чувствую на себе взгляд. Где бы ты ни был, как бы ни был одинок, в мертвом космосе, посреди пустоты, ты всегда чувствуешь, что за тобой следят.

22 %. Наверняка неполадка где-то в механике. Сначала я надеялся, что это шалит компьютер. Нет, снова установилась закономерность, но непостоянная – на каждую смену цифр уходит меньше времени. Значит, мне осталось самое большее три или четыре дня. Несколько дней в полете, или в движении, или как там это назвать, а потом, если даже пьезоэлектрические батареи полностью зарядятся, еще день-другой дрейфовать в ожидании, когда кончится воздух или меня спасут – смотря что будет раньше. Меньше недели жизни осталось. Люди многое успевают за неделю: вылечить болезнь, написать песню, сделать ребенка.