Книга Искатель, страница 14 – Джеймс Смайт

17 %, и тут меня осеняет. А вдруг это сообщение – числа, гудки, огонек – от инопланетян? Вдруг за мной наблюдают, окликают меня, а наша система принимает это за ошибку в операционке? Мы же не знаем, что тут есть. Мы здесь побывали на видео, а лично ни разу; вдруг они ждут нас здесь, вдалеке?

«Поздравляем, – скажут они. – Вы – первый добравшийся до нас вид. Вот вам наши секреты».

Следующие несколько часов я слежу за темнотой в Пузыре – и ничего. Ни корабля, ни инопланетян, ни звезд. Пусто.

15 %. Еще день. Солнце не встает. На завтрак съедаю белковый батончик со вкусом кофе – вообще-то, это кофейное мороженое, но больше похоже на десерт, а мне даже наедине с собой хочется вести себя как принято в обществе, вот я и говорю себе, что это просто кофе, – и запускаю очистительную установку, чтобы получить немного свежей воды. Несколько дней пил застоявшуюся. Пора бы начать жить по-королевски. Запасов провизии у меня на целую армию, даже на особые случаи. Мы собирались отпраздновать, когда пройдем полпути, когда корабль развернется назад. Мы собирались праздновать и снимать праздник, а потом это показали бы в новостях. Для этого праздника припасли пару бутылок шампанского – на пройденные полпути. Это они хорошо придумали. Хороший вышел бы праздник, я думаю. Я решил пить вино и есть батончики с ростбифом – лучшие из пайков, спонсор – какой-то знаменитый шеф-повар, – на сколько их хватит, а потом двигаться вниз по списку. Жареная курица и пицца пепперони пусть себе лежат в коробке вместе со своим вкусом лежалых чипсов. Мне теперь незачем сидеть на пайке. Шампанское шипит и пенится – здесь пузырьки всегда крупнее. Будь со мной кто-нибудь, я бы спросил, правда ли они больше из-за силы тяжести, или из-за скорости, или еще из-за чего-то, и правда ли шампанское здесь меняется. Так и чувствую, как сохнет от спиртного моя головная боль. Я подплываю к Пузырю, смотрю и чувствую, как во мне что-то вздымается, как волна. Как музыка – слышишь, как оркестр настраивает инструменты, расставляет пюпитры, продувает духовые, проверяет настройку. Я прихлебываю из горлышка и стараюсь держаться совсем неподвижно, придерживаюсь ладонями за бока, чтобы не сдвинуться, чтобы резче стали далекие звезды и заметнее, как мы двигаемся. Торчу там и пью.

О боже, было так плохо, что я вырубился, кажется, на целый день. А может, всего несколько часов выпорхнули между сознанием и беспамятством, и мне виделось всякое: я сам, каким бы мог быть, на ногах, при деле, а не пристегнутым к койке и едва сдерживающим рвоту. Хуже нет, стошнить в невесомости. Я даже не помню, как ложился. Побывал на краю смерти и даже без истерики обошелся.

Проснувшись, я смотрю на счетчики. Это как с будильником: лежишь, спишь себе спокойно и вдруг как будто что-то услышишь, и встрепенешься, и садишься на кровати. Не проспал ли будильник? Взгляд сразу проясняется, никакой сонной мути, и видит циферки на экранчике рядом, и они показывают как раз то, что тебе хотелось, ты проснулся точно вовремя. Ты не проспал, и будильник как раз готов зазвонить, или включить радио, или приступить к варке утреннего кофе. Я не проспал. Я еще жив, часики еще тикают, до конца пути еще много миль и процентов. 11 %.

Если меня готовили как надо, я просплю собственную смерть. Если продержусь до полного исчерпания горючего и израсходую весь резерв в батареях, вырублюсь, когда станет отказывать жизнеобеспечение, когда истощится кислород. Мой выдох будет гуще вдоха, и я почувствую усталость, стану клевать носом. Сама смерть, точный момент ухода – теперь неизбежный, как само дыхание, – наступит, пока я буду смотреть сон, и я ничего не замечу. Хорошая смерть; моя мать всегда говорила, что хотела бы такую.