Онлайн книга «Искатель»
|
«Мы все испытываем сильные чувства по этому поводу, – говорит я, – он умер благородной смертью. – Что с ним случилось, мы не объясняем, только говорим о неполадке и что доставим его тело на Землю для погребения. – Мир его праху», – говорю я, а дальше идет его фото из досье с наложением дат рождения и смерти. Потом мы вернулись к работе; помню, потому что иначе нельзя было. Нет покоя нечестивым. Наш полет не прерывался, кроме случаев, когда приходилось отключить двигатели для принудительной остановки – что-то починить или проверить, или просто когда нам хотелось. Расход энергии и горючего нас не волновал, мелочь. Однако для остановки требовалось разрешение Гая. То, что я делал, когда остался один (что я буду делать?), то и дело отключал двигатели – нет, такое было редкостью. Сейчас меня глушит шум двигателей – заглушит, если я нашумлю невзначай. У меня зудит подбородок, я скребу щетину и волнуюсь, не слышно ли шуршание. По правилам нам полагалось на видео быть презентабельными. Со временем все на это наплевали, но поначалу мы брились и подстригали волосы, а Эмми красилась, говоря, что это важно. А в обычные дни не утруждали себя. Сейчас мне больше всего хочется побриться и отмыться – я провонял потом после стазиса и того, что со мной было, – и мне хочется все перезагрузить. Я умираю от голода и шарю в ящиках, где обнаружились несколько завалявшихся пищевых батончиков, но озноб от еды не проходит, а еще есть бутылка воды – чистой, фильтрованной, – и я пью, но горлу легче не становится, и мою горячку не остужает, как и желания вернуться к тому я, кем я был. За всем этим я только и думаю о бороде, которая мне вовсе не к лицу, она подошла бы лицу пожестче (вроде Арлена), и мне все время хочется ее поскрести, подергать. И надо бы подстричь ногти – когда чешусь, я царапаю себе лицо. Обкусать их я не могу, потому что не уверен, что зубы выдержат. Надо от этой бороды избавиться, решаю я, надо ее срезать. Прежде это бы говорила гордость, или забота о себе, или самоуважение. Прежде личная гигиена меня не занимала. Третий день подготовки был одним из самых трудных. Нас оценивали психологи: по одному уводили к себе в комнатку и показывали картинки, задавали вопросы. «Что вы чувствуете при виде долгой темной дороги?» «Звук текущей воды вас пугает или успокаивает?» «Что важнее: цель или рассудок?» Допросы длились часами – один на один с безымянными врачами в серых комнатушках. И завтракать пришлось поодиночке, сэндвичи нам вручили в запечатанных пластиковых упаковках. С чем сэндвичи, на упаковке не значилось, и разобрать было нельзя: с какой-то подкрашенной пастой вроде намазки для бутербродов. Я, еще не откусив, понял, что это проверка, что за мной наблюдают. «Что такое доверие? Что означает – брать?» Когда закончили, я сидел в пристройке, ожидая, что дальше: отпустят нас или будет что-то еще. Эмми вышла следующей, села рядом со мной на жесткую белую скамью и спросила, как я провел день. Мы сравнивали вопросы и ответы. «Думаешь, за нами и сейчас наблюдают?» – спросила она. «Если нет, то я Папа Римский». Это ее насмешило. «Впервые слышу, – сказала она. – Это что такое?» «Старая поговорка. Мои родители так говорили». «Папа Римский…» – Она улыбнулась, и мы еще поболтали, пока не вышел Квинн. Он подсел к ней с другой стороны, перехватил разговор: такая у него была роль – лидера. |