Книга Искатель, страница 58 – Джеймс Смайт

«Ты в детстве не страдал астмой? – спрашивает она Квинна, отводя ему рубашку и приставляя к груди стетоскоп. Он отвечает, что не страдал. – Подыши». – Она кладет ладонь ему на живот и просит еще подышать. Тому я, который наблюдает со стороны, кажется, будто он знает, что происходит. Не припомню, чтобы я понимал больше, чем теперь. Я об этом не помню, но определенно присутствовал. Гай вручает мне инструмент и спрашивает, не помогу ли в работе с двигателями. Тот я говорит «да», но с таким унылым видом, как будто рад бы оказаться где угодно, только не здесь, на корабле, где его просят помочь. Он плохо умеет смотреть, как закручивается спираль. Он плохо владеет собой.

Я слежу, как он, я, идет по кораблю, занимается, чем там он занимается, обычными делами. Потому что я знаю, что делал и где был. На миг я задумываюсь, настоящие ли мы оба, или настоящий я, а он нет, или он – что-то невообразимое, более невообразимое, чем то, что я снова здесь, по второму разу, живу в подкладке корабля, как постельный клещ, шныряющий за стенами, подбирающий крошки; и тут он вздыхает по Елене, разглядывает ее фото на экране, прежде чем сделать запись в блоге, прежде чем нажать кнопку «отправить», и я, видя его, проделывающим это – то, что я сделал бы и что сделал, – понимаю, что он – это я, а я – это он. Довольно мне в себе сомневаться. Он не сводит с нее взгляда – с одной из нескольких моих фотографий, где мы вдвоем, снятой где-то на берегу. В Норфолке? Думаю, это Норфолк, на одном из новых пляжей, устроенных после наводнения, мы там в шарфах, в плащах, в резиновых сапогах. Вода подступала к ногам, но мы хорошо снарядились и не волновались. Он приближает ее лицо – это я помню, как делал, потому что, убрав себя со снимка, я оставлял ее одну, без себя, – и он нажимает пальцем на экран у ее щеки, жмет так, что палец белеет, а экран идет рябью, пока он не отпускает.

Я вытягиваю шею, чтобы увидеть ее поближе, получше, так же, как видно ему. Мне бы отодвинуть его, чтобы не загораживал ее лица, но он не сторонится. Мне виден только изгиб ее щеки, волосы, один глаз, такой темный, почти черный на светящемся экране. Еще немного, и увидишь на фото ветер, дующий ей в спину, услышишь ее ворчание, жалобы на холод, а потом мы рассмеялись, и я подхватил ее на руки, будто решил сбросить в воду, хотя на самом деле не собирался. Все эти возможности – это были лучшие времена.

Тот я закрывает папку, убирает пальцы с клавиатуры, закрывает портрет Елены. Он выходит, и я следую за ним в дальнюю часть зоны отдыха, где он забирается на отгороженный участок с Пузырем, и я, не видя лица, слежу за его телом, пока он, разумеется, глазеет в космос, в пустоту, думает, какой он огромный и какие мы мелкие перед лицом всего этого. Как мало мы значим. Я смотрю, как вздрагивает его тело, и думаю, что не помню, чтобы плакал. Я гадаю, что довело меня до слез.

Квинн с Эмми беседуют наедине. Квинн все еще тяжеловато дышит, поэтому она за ним наблюдает (ха! «Да, уж ты с него глаз не спускай», – сказал Гай, когда она нам об этом сообщила). Он снял футболку, чтобы Эмми послушала ему грудь и спину, и он хватает воздух между фразами, по кусочкам, чтобы не сдуться. Эмми прислушивается к его дыханию и к словам, но я не знаю, что для нее важнее.