Книга Искатель, страница 70 – Джеймс Смайт

— Но кому это нужно? – Я в шлеме глотаю слезы. Знание мотивов должно бы приносить облегчение. Не приносит. Я в ужасе.

— А так, может, и государство подключится. Космос станет больше, чем был, в нем больше открытий, больше находок. А какие технологии! И мы будем посылать домой результаты, данные по глубочайшему космосу, так глубоко еще никто не забирался.

— Мы и так посылали.

— Еще глубже. Ты подумай – мы и половины горючего не истратили. Нам еще лететь и лететь, и я буду изучать такое, о чем мы даже не знаем. Аномалии, увидеть которые только мечтали. Там что-то есть, Кормак: что-то, что больше нас, что больше всего. Ты знаешь, какую мы искали аномалию? Ни на что не похожую. Ничего подобного мы еще не видели. Веришь? Что-то действительно новое. Мы увидим ее своими глазами, сможем ее описать, открыть тайны космоса. А ты… Твои статьи о нас останутся в вечности! – Он едва ли не умоляет. – Власти увидят, чего мы достигли, и снова станут вкладывать в нас деньги. Не ради нашего спасения – ради того, чтобы увидеть, что мы нашли. – Голос у него срывается, он, кажется, плачет, не знаю, от страха, от жалости или от гордости. – Мы должны стать первопроходцами, Кормак. Мы исчерпали порыв, а теперь вернем его. Подумай – когда похищают детей, берут заложников, пытаются спасти погибающих в море. Это поднимает новую волну интереса. Подумай, что это сделает с человечеством, – говорит он. Я смотрю ему в глаза – он и впрямь в это верит.

— Кто знает? – спрашиваю я.

— Только я. Ванда знала. Она была в ужасе, но смирилась. Ей, как всем, хотелось остаться в памяти. Оставить след.– Руки у меня дрожат в рукавах скафандра, и мне приходится напомнить себе, что надо держаться, не то бог весть что будет.–  Дерьмо, – говорит он. – Тебе знать не полагалось. Так было бы куда проще. Ты бы сам себе написал некролог, смертные судороги и последнее «Ура», так? Его проходили бы в школах по всему земному шару: летопись славного поражения. – Он чуть сдвигается ко мне. – Ты все еще можешь.

— Почему мы? Этот экипаж? И к чему было нас обучать, устраивать всю эту многомесячную херню с подготовкой? Какой смысл, черт возьми?

В этих скафандрах хоть криком кричи – голос в наушниках еле шепчет.

— Кораблю нужна команда, Кормак. Нужны люди, чтобы мир мог за них болеть.

— Но почему именно мы? Чем мы, на хрен, такие особенные, с чего они взяли, что мы годимся в жертву?

— О, это как раз понятно, – говорит Гай. – Мы все одинокие. Все мы без родителей, без детей, без любимых. Пока вы с Еленой не разбежались, я вообще не думал, что ты дойдешь до конца отбора. А потом…

— Елена… – говорю я, и все чернеет, я отпускаю руки и медленно, по спирали удаляюсь от корабля, лицом к звездам, думая о жене и полагаясь на Гая, что он меня спасет.

«Останься», – раз за разом упрашивала меня Елена. Под конец она ни о чем другом и не говорила. Будила меня ночью, набрасывалась на меня, трясла. «Я видела сон, – говорила она, – страшный: я видела твою смерть еще на старте. – Она плакала, опустив мне голову на грудь. – Господи боже, Кормак, останься. Пожалуйста!»

«Да что с тобой такое?» – спросил я ее однажды, вовсе не желая, чтобы это прозвучало как прозвучало, или, вернее, желая, но не ожидая, что прозвучит.

«Мы столько прошли вместе, я не выдержу одиночества», – говорила она. Она перебрала все способы убедить меня остаться, ведь она была хрупкой – сломалась, а мне дела не было. Она говорила мне, что беременна, а я знал, что лжет, но подыгрывал, пока не смог доказать, пока мы не оказались у врача, к которому я заставил ее обратиться, и он прямо не сказал нам, что ничего подобного. Она говорила мне, что больна, а не была – не в том смысле, что подразумевала.