Книга Роковой саквояж, страница 39 – Елена Дорош

Выходит, вовремя он испарился. Впрочем, вряд ли маскарад будет выручать его долго. Террористы — тертые ребята. Сами не хуже умеют маскироваться. День — два, и вычислят.

Ладно, с этим разберемся.

Теперь посмотрим на картину в целом.

На золото открыто три рта: нынешний хозяин, господа революционеры и он сам.

А это неплохо. Три всегда лучше, чем два, если ухитриться третьему натравить двух друг на друга.

Поднявшись, отец Антоний отошел к окну, разминая затекшую спину.

А славная девчонка эта Груша. Через час до начала ранней службы надо позвонить матушке Сусанне и наговорить кучу комплиментов за успехи в воспитании послушниц. Хоть этим отблагодарить девочку.

В питейном заведении

Утро не принесло ничего нового. Память к Киселеву не вернулась, а пребывание батюшки в больнице выглядело неуместным. Как бы излишнее самаритянство не вызвало вопросы у врачей.

Однако оставлять Киселева без присмотра неразумно. И даже опасно. Нельзя исключать, что страхового агента ищут. Революционерам он нужен так же, как ему, а уж о тех, кто прикарманил золотишко, и говорить нечего. Им Киселев тоже нужен позарез, но только мертвым.

Придумать удобоваримый способ обезопасить Киселева отец Антоний не успел.

За него это сделала Грушка, явившаяся спозаранку с готовностью услужить всем, чем только возможно.

В ней было столько рвения, таким азартом горели ее круглые карие глаза, что отец Антоний даже испугался: как бы девчонка не сообразила больше, чем должно.

Однако других вариантов все равно не предвиделось, поэтому, дав послушнице несколько наставлений, отец Антоний оставил ее подле кровати Киселева и ушел, не дожидаясь появления больничного персонала.

Следовало вернуться на пристань и начать все сначала, только не господином, как в прошлые разы, и уж тем более не в рясе. Выйдя из больницы, Троицкий подозвал стоящий неподалеку закрытый тарантас и велел везти себя на блошиный рынок, открывающийся затемно.

Из тарантаса он вылез уже без рясы, вернулся с кульком, а расплатился с извозчиком, выглядя чистым пролетарием: в потертой тужурке и заправленных в сапоги видавших виды штанах.

Меланхоличного вида извозчик принял деньги, цокнул лошади и покатил искать новых клиентов. Троицкий позавидовал ему. Вот кого не трогают перипетии суетной людской жизни. Сидишь себе на облучке и ждешь, когда найдется желающий прокатиться. Высадил одного, посадил другого и плевать тебе, что сел батюшка, а вылез рабочий. Красота!

На пристани уже вовсю толкался народ. Встав в сторонке, Троицкий стал выбирать, с кем потолковать. Подходить к тем, с кем говорил раньше, нельзя, вмиг донесут кому следует. Значит, надо искать новых собеседников, не встречавших его раньше.

Чуть вдалеке от толпы закинул удочки в воду тщедушный мальчонка, по виду — из нищенствующих. То, что надо, решил Троицкий.

Окликнув его, Захар начал без лишних заходов.

— Заработать хочешь?

Мальчонка взглянул недоверчиво и, сплюнув сквозь зубы, ничего не ответил.

— Я серьезно.

— Если стырить чего, то проваливай. Я не по этой части.

Ого! Нищий, но честный, значит?

— Я тоже не по этой. Человека ищу. Родственника. Пропал, понимаешь, третьего дня. Где-то здесь. Может, видел?

— Может, видел, может, нет, — осторожно ответил мальчишка, но взглянул с интересом.