Книга Сцены из жизни дознавателя Шишкина, страница 5 – Михаил Востриков

Её движения были отточенными, почти ритуальными: разметка разрезов специальным маркером; первый разрез — срединная линия от яремной вырезки до лонного сочленения; второй разрез — параллельно рёберной дуге; отслоение мягких тканей с помощью элеватора; вскрытие грудной клетки:

рассечение грудины; отделение плевральных оболочек; извлечение органов; исследование брюшной полости — рассечение брюшины и послойное изучение органов.

Она откинула по сторонам пласты кожи и мышц.

«Та-а-к! Крови и признаков смерти органов нет. Как выключили…», — про себя подумала Элла.

Такое она видела всего один раз в жизни, двадцать третьего сентября, у той самой дикторши.

«Хм-м, так и буду их теперь называть — Танцор и Дикторша», — подумала Элла, углубляясь в работу.

Мобильный крематорий

Капитан Шишкин вышел во двор. Загазованный городской воздух по началу показался ему чуть ли не горной амброзией. Всё же атмосфера в морге особая, сложно к ней привыкнуть. Да еще и с примесью щиплющего нос озона.

В углу обширного двора ровно гудел двадцатифутовый «морской» контейнер с трубой на крыше и КАМАЗ-овским топливным баком на боку. Это «Мобильный крематорий ИН-50.1К», так было написано крупными буквами на его боку. Он слышал, что уже многие БСМЭ в стране оснащены такими.

Биологических и других отходов в Бюро образовывалось много и не все их можно было попросту зашивать в тела перед погребеньем. Вот для оперативного термического уничтожения оных и поставили такие аппараты. В городе есть большой ритуальный крематорий на Шафировском, а это такой… маленький. Полностью автоматический.

Нажал на зеленую кнопку и из контейнера выезжал двухметровый стол. Положил на него, что надо, весом до двухсот килограмм, опять нажал кнопку и всё. Стол уезжал в контейнер и машина начинала гудеть. И через тридцать минут получите — в зольник высыпалась лишь горстка пепла, вперемешку с металлическми зубами, пуговицами и гвоздиками из ботинок.

По этому пеплу, ему говорила Элла, ни одним существующим научным способом уже невозможно было определить кого, или даже что, в нём сожгли. Слишком высокие температуры. И качество сжигания такое, что даже «белое каление» — остаточный кальций от самых крупных костных соединений, рассыпался в прах. И никакого «чёрного» дыма из трубы. Не то что на Шафировском, где дым из труб тамошнего крематория стоял столбом, как в фашистском концлагере смерти. Там, говорили, недожог был такой, что обугленные остатки тел по ночам вывозили подальше и закапывали поглубже. Но это неточно и не его дело, там другого Отдела земля.

«Мобильным крематорием» в бюро пользовались, да ещё как! Так зимою в мороз, труповозки привозили сюда со всего города не менее десяти чёрных пластиковых пакетов в сутки с останками лиц БОМЖ, трупы которых кое-как выковыривали из горячих подземных коллекторов. И эти пакеты отправляли в «мобильный крематорий» в состоянии «как есть», не проводя вскрытия содержащихся в них тел, как того требовал закон.

Патрульные менты, сопровождающие эти пакеты, вместе с дежурными судмедэкспертами подписывли фиктивные протоколы вскрытия. А потому что, если такой пакет открыть в помещении, все чумные блохи и вши с тела мгновенно становились общими. А кому это надо?

Нет тела, нет дела

С этими «мобильными крематориями» бывал и чистейший криминал. Так их информировали в Отделе, как в Новосибирске начальник городского БСМЭ по фамилии Новосёлов организовал весьма прибыльный бизнес. Он принимал у местной братвы нечто, завёрнутое в ковёр. По семь тысяч долларов за коврик. Неплохо выходило за полчаса работы! Но погорел на собственном чистоплюйстве. Чтобы самому руки не марать, пригласил в долю прикормленного штатного оператора. Вот ему-то, подсвеченному ментовской «кукушкой» и надавали по щам озверелые новосибирские опера, у которых резко рванула вверх кривая висяков по убою населения.