Книга Из ада с любовью, страница 214 – Эрих Келлер

Полковник думал не меньше минуты. Но в конце концов ответил:

— Аллен, я позволю вам это сделать с непременным условием: ваше письмо будет прочитано мною и, возможно, не только мною. Я гарантирую вам, что оно будет отправлено, но лишь в том случае, если вы не предпримете попытки передать в Россию сведений, составляющих государственную тайну.

— Давайте иначе, полковник. Вы прошерстите это письмо вдоль и поперек, пропустите его через все аналитические машины, которые найдете, привлечете сколь угодно много экспертов, чтобы отыскать в нем государственную тайну. Но если государственную тайну вы там все же найдете, будьте добры, вычеркните то, что сочтете нужным, и я его перепишу. Мне бы очень хотелось, чтобы письмо было отправлено. Думаю, на ваше слово можно положиться.

Полковник опять задумался. Наверное, они все же не собирались сообщать в Москву о приведении приговора в исполнение.

— Хорошо, – наконец кивнул он. – Я даю вам слово.

На такой случай были предусмотрены пары ключевых слов, между которых содержалась информация. Старая сказка, путь домой, стихи Пушкина, время вперед, мучительная смерть и еще несколько. Пожалуй, со временем вышло чересчур откровенно, но, промучившись до вечера, Тони ничего лучшего не придумал.

Получилось слезно.

Он перечитал письмо и усмехнулся: больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.

в которой приговор приводят в исполнение

Накануне приведения приговора в исполнение приходил батюшка. Настоящий православный поп. Предлагал исповедаться и причаститься. Совал крест в лицо для поцелуя. Тони поглумился над ним немного, но батюшка не обиделся, а под конец даже посмеялся богохульному анекдоту. Осекся, правда, – но не потому, что анекдот был богохульным, а только из-за непристойности смеха в камере смертника. И дал Тони «причаститься» кагором прямо из потира.

Обед был неплохой – не богатый, но вкусный. Со стаканом вина. Тони попросил пачку папирос и спички – ему не отказали. От первой же затяжки сладко повело голову.

Он долго стоял в глубокой нише и с наслаждением курил. За махоньким оконцем таял день, небо темнело стремительно – и так же стремительно сквозь пальцы утекало время: наступала ночь на двадцать третье февраля.

Ему снились отец с матерью. Полутемную холодную комнату в бараке Тони много лет вспоминал как самую уютную, самую желанную, самую лучшую комнату на свете – и когда жил в приюте, и когда ночевал на улице. В приюте, пожалуй, он мечтал вернуться туда чаще и надеялся на это верней – должно быть, потому, что был мал и не мог до конца осознать понятия «невозможно». В детстве нет ничего невозможного.

Ему снилось, как отец, вернувшись с завода, садится за стол и мать ставит перед ним чугунок с горячими картошками. Он дует на пальцы, очищая картошку от кожуры, громко хрустит соленым огурцом, отрезает большим ножом толстый ломоть хлеба – и Тони наперегонки с братьями и сестрой подбирает со стола крошки. Отец посмеивается, глядя на их игру (а может и треснуть по затылку, если игра переходит в баловство или драку). Мать гонит их спать, говорит, чтобы не докучали отцу – он устал. Но отец снисходительно машет на нее рукой: пусть посидят, попьют горяченького чайку, – и достает из-за пазухи тряпицу с мелко наколотым сахаром, раздает всем по кусочку размером с ноготь мизинца, но себе сахар не берет, заворачивает остатки в тряпицу и прячет обратно за пазуху. И Тони вместе со всеми гадает: расскажет ли сегодня отец что-нибудь, – например, как он был маленьким, как ходил в ночное и лазал с друзьями на заброшенную мельницу.