Книга Вехоть, страница 20 – Хьюго Борх

Свечу на столе я сразу зажгла, и еще раз бросила взгляд на тарелку с краюхой хлеба; подошла к тени на стене, где рядами на широких неотесанных полках всё глиняное, да деревянное, аккуратно расставленное, как в магазине. Но старое, пользованное, – поэтому не как в магазине. Деревянные кружки и тарелки, черные, от копоти что ли, а где-то с отколотыми краями, в одной лохани сложены ложки и черпаки, тоже вырезанные из дерева.

И все это не было покрыто пылью.

Вздрогнула, невольно потерла плечи. Ну, холод собачий, – это понятно. Печь давно не топлена. В печи нет углей, в подпечке нет дров, над печной лежанкой задернута шторка – как в краеведческом музее. Все прибрано, но будто не жилец тут, а смотритель наведывается, – чего ж он все двери оставляет нараспах?

Тишина мертвецкая. Обычно в таком состоянии что-нибудь, да прогремит – да покажется.

За дверью будто пробежала большая собака. От страха, верно, привидится всякое. Ну по идее лиса может быть.

Обошла все углы, не упуская из поля зрения проем дверной, пока там снова не показался кто-то.

Вернулся хозяин и выжидает?

Я выглянула в сенцы, аккуратно, чтобы не получить по голове, дальше во двор… Никого, и следа никакого. Не по воздуху же он тут бродит.

Верно померещилось.

Прикрыла за собой дверь, придвинула свечу и с жадностью навернула бутерброд с остывшим чаем из термоса.

Задумалась так, на секунду. Сижу в чужом доме, жру, отогреваюсь. А если зайдет хозяин? А если маньяк или сумасшедший? Мне пипец. Чем я буду отбиваться? Черпаками от кастрюль. Ни ножей, ни топора. Печной ухват поставлю рядом.

Но голод – не тетка, пока не уплела обед, не сдвинулась с места.

Каждый раз, заходя в чужой деревенский дом, я задумываюсь: а как отреагируют хозяева, когда узнают, что в дом Трех медведей заявилась тридцатилетняя Машенька?

Пошарила глазами по стенам, никогда не знавшим краски. В тяжелых полуметровых рамах на картоне фотографии, – пожелтевшие, выцветшие. Старики, да бабки, и несколько раз карточка, где молодая семья. Старые люди на фотографиях с безжизненными лицами – в гробу их что ли снимали? Перекрестилась перед иконами, да иконы ли это – как-то жутко стало. Но любопытство взяло верх, снова начала высвечивать фонарем лица людей другого времени, и другой жизни.

А вот и та семья, о которой говорила мама. Мальчик посередине, до боли знакомое лицо! Уверена, это мама в детстве похожа на мальчика. Но в домашнем альбоме она сидит со своими родителями – моими дедом с бабкой, а тут она в другой одежде и к ней прижались незнакомые мужчина с женщиной. Причем одеты так, как раньше одевались на праздник.

В углу три иконы, где лики все темные с засохшими стеблями травы. Стебли наклеены на иконы. Лики от копоти потемнели, но на траве и на утвари сажи нет.

Зачем к иконам и к портрету хозяина приклеены стебли сухой травы? Может, для урожая. Но о таком обряде я не слышала. Трава, трава. Женщина за свои страдания воздала всем травой, пусть изображениям, но всё же воздала.

Перед наступлением праздников женщины отправлялись в поля и рощи, собирать разные травы: чабер, мяту, зорю и калуфер. Она принесла в дом траву, а на следующий день погиб ее мальчик. От отчаяния мать наклеила стебли травы на глаза тех, кто мог бы спасти ее сына, но не спас. Это случилось на их глазах, и она этих глаз больше видеть не может.