Книга Падший ангел. Явление Асмодея, страница 2 – Хьюго Борх

Неистово осеняя себя крестным знамением, он шептал молитвы, упорно тянул ногу к нижнему сучку, и не мог дотянуться – не видел, что с северной стороны ствола на поверхности дерева не было ни сучка, ни нароста.

А поле роняло свои краски в черновато-зеленую масть травы, высвечивая черноту огнища, с пепельной пылью по краям. Тело в саване еще блуждало в междутравье, и вдруг его стало бросать от невидимой силы между тенями, и столь же неожиданно оно повисло на отрогах камней, гнездящихся с краю; тело зашлось в конвульсиях, цепляясь за траву кончиками низко свисающих волос и пальцев. Покрывало сжималось и разжималось в складках. Вдруг трепетало на недвижном теле, будто живое. Распущенные, роскошные волосы… они переплелись с травой так, что напоминали паутину в заброшенных скотных дворах. И колыхание травы, уподоблялось морскому брожению, и качало на своей поверхности те заблудшие души людей, что не нашли себе покоя на земле. Монах вновь появился и застывшей статуей стоял посреди бесновавшейся стихии, его вытянутые длани, как ветки вяза, повисли по бокам.

Захлебываясь слюной, крикун сползал по стволу старой сосны, он все пытался вглядеться, до мути в глазах, в черноту остатков ночи, и вновь сползал как червь все ниже и ниже, храня надежду, что призраки исчезнут.

— Ведьма их призвала! – бормотал он, и страшился своего слова.

Краски дьявольского поля теперь стали сочнее, как на представлении бродячего театра, с пилигримами в красных одеяниях, актерами с головами зверей, это подсказывали тени, карнавально шествующие по кругу.

Есть ли спасение, когда молитва срывается с губ, когда обращаешься к Богу с мольбой о пощаде, а страх пронизывает насквозь, бросает, то в жар – то в холод, и немеют руки, и дрожишь как высохший лист?

Сухой ствол дерева стал скользким под стертыми в кровь ладонями – непослушное тело сползало вниз. Как вор, пойманный на нечаянной краже, он шептал себе: «Не смотри, не смотри!», но его глаза уже закрыла пелена, а в голове вспыхивали жуткие сцены дьявольского ритуала. Так новоявленному слепцу суждено стать жертвой зверя, что еще бродит под соснами, вблизи, обнюхивая капли крови с небес…

Раздался клекот который может издать крупная птица. За ним стал нарастать лесной шум. То двигались напролом люди-звери, через кустарники, бугры, овраги, подминая под себя густую траву, не замечая никаких препятствий. Хищники, убивающие на своем пути встревоженных зверей, сдирающие с них, еще стонущих, шкуру.

Громко хрустнула ветка. Черные пришельцы замерли, как манекены, оставив дрожание лишь своим теням. Луна высвечивала волчьи головы и хищный оскал пришельцев, покрывая их шерсть серебряным налетом. Сатанинский инстинкт гнал их, как плетью, за скорой добычей, к потокам крови – движения их были, как в гипнотическом сне.

— Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй, – древолаз обреченно разжал сцепленные вокруг дерева пальцы, и мешком рухнул на землю…

Ничтожный вскрик в падении с высоты – он упал на мох, он успел увидеть проблески зари, и застыл без сознания… Волчьи спины кружили над своей жертвой. Но не голод их привел, они сошлись на зов той неведомой стихии, что управляет черными мирами Гундеборду.

Несчастному суждено будет очнуться от резкой, как молния, боли, от воздействия чудовищной силы, что потянет его по болоту. В мутном кровяном облаке, повисшем на его глазах, он не различит ни зверя, что вцепился в него мертвой хваткой, ни монаха, в широком плаще идущего перед зверем. Боль пронзит его тело тысячами иголок, сломанные кости врежутся в легкие, и вызовут нестерпимые муки от волочения, и не останется сил ни увернуться, ни подняться, ни закричать. ….Некогда сильное молодое тело перестанет ему подчиняться, а глаза и горло затекут кровью. Так смиряется человек со своей участью: и его голова, из которой сыпалось столько шуток на деревенских вечеринках, теперь ничем не отличается от кочки, на которой подпрыгнула, а глаза, что подмигивали девушкам, нужны лишь для того, чтобы в последний раз, перед смертью различить тень высокой спины, заслонившей лес, тень того, кто тащит его как бревно, не разбирая дороги…