Книга Падший ангел. Явление Асмодея, страница 39 – Хьюго Борх

Марта искупалась, успела постирать свое платье и зашить порванное место. Она теперь была совершенно другой, какой-то умиротворенной. На ее раскрасневшемся лице не было заметно печати ночных страхов, побегов и странствий.

На праздник Первого урожая с раннего утра лил дождь. В шуме непогоды до притихшего города долго доносились хоральные песнопения из костела, это означало, что Утренняя месса затянулась. Много мужских ушей прислушивались с разных концов, не закончилась ли служба, и не спешат ли хозяйки готовить праздничный обед, но мелодии органа не замолкали.

Много детей привели их набожные родители для принятия святых таинств крещения и первого причастия. Голос викария звучал по-особенному высоко и торжественно… Новость о ночном набеге на дом священника кучки яростных искателей правды вызвала осуждение в Ратуше. До сих пор не было представлено никаких доказательств о причастности священника. Все участники похода пытались теперь от него откреститься, боясь наказания. Но та тревога, что появилась у людей в связи с исчезновением Олины и гибелью в лесу мужчин…, ее нельзя было скрыть – она проявлялась во всем. Что произошло с ними? Где пряталась правда?

После последнего ночного факельного шествия и погрома, который был устроен в доме отца Марка, некоторые люди остерегались ходить в храм, подозревая священника в связях с беспутными женщинами. С Мартой перестали общаться, Ларсу советовали изгнать ее. Ведь она прожила тогда в доме священника, а точнее в жилой пристройке за его домом, больше недели, боясь возвращаться к ревнивому мужу, который клялся в любви, и успевал распускать руки. Но кто не бил своих жен – тот не был женат. Несколько служб священник отменил, не показывался на людях. За это время работников его дома допросили – Клара и ее муж, в один голос утверждали, что между священником и Мартой никаких любовных отношений не было и быть не могло. А из участников набега никто не сознался, видели они тогда Марту или нет.

— Наверное, Ларс побил их, застал вместе и побил…, – догадывались догадливые.

— По городу вести в цепях – и чтоб каждый плюнул, – напутствовали морализаторы.

— Как остаться жить у священника, а не пойти к родственникам? – так спрашивали те, кто пытался в чем-то разобраться.

— На прошлой неделе я видел неизвестного всадника в черном, – из толпы вдруг выбрался щуплый паренек, в котором все узнали Каяра, которого недавно водили в Ратушу, на допрос.

— Близко?

— Да! Нет! Будто он был мертвый.

— Мертвый?

— Будто он не управлял лошадью.

И Каяр стал показывать, как скакал тот всадник.

— Лошадь сама его несла.

— А какая была упряжка на лошади?

— Не разглядел, но попона была черная и так, будто волнами растекалась по спине лошади, эта черная попона.

— Волнами, говоришь?

— Да, волнами.

— Вот врать-то ты горазд!

— Вот вам крест, – и Каяр перекрестился. – А на всаднике была черная мантия.

— А потом куда он делся?

— Ускакал.

— Куда?

— Откуда я знаю. В лес.

— Но городская стража не докладывала ни о каких всадниках. Может ты начальника дозора перепутал?

* * *

Последние мессы, он, обычно проводящий их с таким упоением, остерегался смотреть на людей – он в каждом видел глаза тех, кто избивал его в лесу. Его обидчики не понесли ответственности, приходили в храм, и он понял, что не за молитвой, не за словом Божьим – они осмелели и пришли насмехаться над ним. Но не дрогнул ни один мускул на его лице – он не выдал волнения и гнева – он простил их.