Книга Медкомиссия. Строгий врач, страница 48 – Лучия Мун

— Не дергайся, — шипит Вальтер, и его пальцы впиваются мне в затылок.

Закусываю губу.

Игла входит.

Медленно.

Невыносимо медленно.

Боль не режет, не жжет — она разрывает, будто под кожу засовывают раскаленную проволоку. Я хриплю, ногти впиваются в ткань кушетки…

Вальтер наклоняется ко мне и шепчет:

— Терпи. Следующий укол будет ещё глубже.

Игла вошла — но только на самый кончик. Кожа натянута, как пергамент, и я чувствую, как сталь продирает её слой за слоем. Не резко, не милосердно — а с почти сладострастной неспешностью.

Интерн продвигает шприц глубже.

Каждый миллиметр — это отдельное ощущение:

сначала — жгучее сопротивление, потом — острое жало, будто тело, вопреки воле, принимает его внутрь.

— Дыши, — снова говорит Вальтер, но его голос уже не приказ, а насмешка.

Я задыхаюсь.

Боль расползается по ягодице, как кипящий сироп — сначала точечно, там, где вошла игла, а потом волнами, горячими и густыми. Мышцы сводит, но пошевелиться нельзя— Вальтер касается плеча, держит крепко, а интерн наслаждается процессом.

Он проворачивает шприц, и сталь шевелится под кожей.

Я стону.

— Тише, — бормочет интерн, но я не могу не стонать… не могу.

Поршень начинает движение.

Лекарство вползает в ткани — вязкое, едкое, невыносимое. Оно раздувает их изнутри, и мне кажется, что вот-вот лопнет кожа.

— Последняя капля, — шепчет интерн и вдавливает поршень до упора.

Я вскрикиваю.

И тут — острая боль, ощущаю движение обратно.

Игла выходит так же медленно, как входила, и это новая боль — пустая, ноющая, будто после чего-то слишком глубокого.

Вальтер отпускает меня и смеется.

— А ты хорошо справилась, — говорит он, — подставляй вторую ягодицу.

А интерн уже набирает в шприц новую дозу.

Сейчас будет еще.

Ягодицы сжимаются от страха, но внутри начинает разгораться азарт. Кажется, я выдержала что-то… до того новое, до того… для меня необычайное, что я соглашаюсь на еще один раз как…

… как подтверждение, что я могу.

Интерн вновь подходит ко мне.

Его пальцы скользят по моей попе, оттягивая кожу, чтобы игла вошла глубже. Металл шприца снова блестит — холодный, безжалостный… и есть в этом что-то прекрасное, в этом его холодном пугающем блеске. Что-то опасное, что подчиняет, парализует волю…

Мурашки бегут по коже, как тело само предвкушает боль.

— Не двигайся, — шепчет интерн, и его голос хрипит от напряжения.

Игла касается.

Сначала — просто холодок острого кончика. Потом — напряжение, когда кожа прогибается под давлением.

И наконец прорыв.

Сталь входит медленно, с почти неприличной нежностью, растягивая момент, заставляя меня прочувствовать каждый миллиметр проникновения. Боль распускается под кожей — острая, яркая, живая.

Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, а сердце бьется так громко, что, кажется, его слышат все в комнате.

— Хорошо? — спрашивает Вальтер, и в его голосе звучит знание.

Я не отвечаю. Не могу.

Не понимаю…

Потому что боль меняется.

Она уже не просто жжет — она пульсирует, разливается теплом, смешивается с чем-то новым, неожиданным…

С наслаждением.

Интерн нажимает на поршень, и лекарство вливается тягуче, неумолимо. Я чувствую, как оно разгоняется по мышце, как тело отзывается — сначала сопротивлением, а потом…

Сдаётся.

Мышцы бедра дрожат, живот сводит сладкой судорогой, а между ног вспыхивает тепло, густеющее с каждой секундой.