Книга Мой (не) бывший свекор. Наследие Дракона, страница 16 – Эйприл Лав

Зима в пустошах наступила резко. В один из вечеров температура упала так стремительно, что даже новые рамы не спасали от ледяного дыхания севера.

Я сидела у камина в малой гостиной, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Ребенок сегодня был беспокойным. Он забирал так много сил, что у меня перед глазами плясали темные пятна, а тянущая боль в пояснице мешала даже нормально вдохнуть. Я прикрыла глаза, откинув голову на спинку кресла, и тихонько застонала, обхватив живот руками.

Дверь скрипнула. Я знала, что это он, даже не открывая глаз — по тяжелым, размеренным шагам, по едва уловимому запаху морозной свежести.

Эмерик оказался рядом мгновенно.

— Вам плохо, — это был не вопрос.

Он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на каменный пол, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Его большие руки легли поверх моих ледяных пальцев, сжимавших живот.

— Малыш... он забирает все тепло, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы.

— Пусти, — хрипло попросил Эмерик. Не приказал — именно попросил.

Я послушно разжала руки. Эмерик придвинулся ближе, оказавшись между моих колен, и бережно положил обе ладони на мой живот. Сквозь плотную шерсть платья мгновенно хлынула волна густого, вибрирующего тепла. Его магия была такой густой и надежной, что боль начала отступать уже через несколько секунд. Малыш внутри успокоился, словно узнав эту силу, и тихо замер, убаюканный ею.

Я с облегчением выдохнула и открыла глаза.

Эмерик не смотрел на мой живот. Он смотрел прямо на меня.

Он был так близко, что я могла разглядеть каждую серебристую нить в его темных волосах, каждую морщинку в уголках его глаз. В полумраке гостиной, освещенной только пляшущим пламенем камина, его взгляд казался невыносимо тяжелым, темным и... голодным. Но это был не тот поверхностный, жадный голод, с которым на меня смотрел Рейнард. Это была глубокая, сдерживаемая годами мужская потребность защищать и владеть.

Воздух между нами заискрил. Я забыла, как дышать. Мои руки, лишенные опоры, инстинктивно легли на его широкие плечи — просто чтобы не упасть, хотя я и так сидела.

Мышцы под тканью его рубашки напряглись, словно камень.

— Эмерик... — шепотом сорвалось с моих губ. Это прозвучало не как протест. Это прозвучало как капитуляция.

Его имя стало последней каплей.

Одна его рука медленно, словно давая мне время отстраниться, скользнула с моего живота на талию, притягивая меня чуть ближе к краю кресла. Вторая рука поднялась к моему лицу. Его шершавые, горячие пальцы зарылись в мои волосы на затылке, а большой палец властно очертил линию моей челюсти, заставляя чуть запрокинуть голову.

— Я больше не могу на это смотреть, — глухо, на грани рыка произнес он, глядя на мои приоткрытые губы. — Я не могу смотреть, как ты замерзаешь, и не иметь права тебя согреть.

Он не стал спрашивать разрешения. Но и не набросился на меня с грубостью завоевателя.

Эмерик подался вперед и накрыл мои губы своими.

Это было похоже на столкновение со стихией, но стихией, которая бережет тебя от разрушения. Его поцелуй был властным, уверенным, полным абсолютного контроля. Он целовал меня не как юнец, идущий на поводу у страсти, а как зрелый мужчина, который точно знает, чего хочет, и берет это с непоколебимой уверенностью.