Книга Мой (не) бывший свекор. Наследие Дракона, страница 13 – Эйприл Лав

— Нет! — отчаяние придало мне сил. Я оттолкнула его в грудь, вжимаясь в спинку кресла и инстинктивно закрывая живот руками. Слезы паники обожгли глаза. — Он только мой! Вы не заберете его! Вы не отдадите его Рейнарду, слышите?! Я лучше умру, чем позволю вашему сыну растить моего ребенка!

Я ожидала, что он начнет кричать. Ожидала, что он скажет о правах рода, о том, что наследник принадлежит семье.

Но Эмерик не сделал ничего из этого.

Его лицо исказила такая яростная, темная ненависть, что я невольно вздрогнула. Но эта ненависть была направлена не на меня.

— Этот ублюдок... — процедил он сквозь стиснутые зубы. От его фигуры начала расходиться волна ощутимого, обжигающего жара. — Он вышвырнул тебя в пустоши. В разрушенный дом. Зная...

— Он не знает! — выкрикнула я, перебивая его. — Никто не знает! И вы тоже промолчите, если в вас есть хоть капля чести!

Эмерик тяжело, прерывисто выдохнул, пытаясь взять под контроль рвущегося наружу зверя. Он навис надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла, заключая меня в клетку из своего тела. В его глазах полыхало собственническое, хищное пламя.

— Честь? — рокочуще переспросил он, глядя мне прямо в глаза. Его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. — Мой сын потерял право называться мужчиной и отцом в тот день, когда отправил тебя сюда на верную смерть. Рейнард никогда не узнает об этом ребенке.

Я замерла, не веря своим ушам. Дыхание перехватило.

— Вы... вы не расскажете ему? — недоверчиво прошептала я.

Эмерик медленно поднял руку и властно, но неожиданно бережно стер большим пальцем слезинку, сорвавшуюся с моих ресниц.

— Я не отдам ни тебя, ни этого ребенка Рейнарду, Аделина, — жестко, с пугающей убежденностью произнес он, и каждое его слово впечатывалось в мое сознание. — С этой минуты вы находитесь под моей личной защитой. И если мой сын или кто-либо другой попытается к вам прикоснуться, я лично сожгу его дотла.

Слова лорда Эмерика прозвучали не как пустая клятва, а как нерушимый, высеченный в камне закон. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю лжи, скрытого мотива или привычной драконьей надменности. Но там была лишь стальная решимость и... облегчение? Словно невидимая стена, стоявшая между нами, наконец рухнула, позволив ему действовать открыто.

Прежде чем я успела что-то сказать, он плавно выпрямился, подхватил меня на руки — так легко, будто я ничего не весила, — и понес вверх по лестнице.

— Я могу идти сама, — слабо возмутилась я, хотя моя голова безвольно упала ему на плечо. От него исходило невероятное, ровное тепло, успокаивающее пульсирующую боль в пояснице.

— Можете. Но не будете, — коротко отозвался он.

Он донес меня до спальни, бережно опустил на кровать и лично проследил, чтобы служанка принесла самые теплые одеяла. В ту ночь Эмерик не ушел. Он сидел в кресле у окна до самого рассвета, охраняя мой сон, как цепной пес. Каждый раз, когда я приоткрывала глаза в полудреме, я видела его темный силуэт. И, к своему собственному удивлению, не чувствовала ни страха, ни возмущения. Только глубокий, давно забытый покой.

Спустя два дня после той бури я с удивлением наблюдала из окна, как Эмерик передает запечатанное сургучом письмо гонцу, и тот спешно покидает внутренний двор, направляясь к тракту. Лорд-дракон не уехал. Он остался в Северных пустошах.