Книга Я (не) забуду его, страница 14 – Полина Ракитина

Оказавшись в полной темноте, я приготовилась ко всему: от изнасилования до расчленения. Жуткие картины плыли сплошным потоком в моей голове. И тут случилось что-то невообразимое.

Бомж зажег свет и — о боже!

Вокруг были картины, скульптуры, световые инсталляции. В полутьме все освещалось индивидуально, как на настоящих выставках. Я определённо попала в полноценную гаражную галерею.

От увиденной красоты дыхание мое остановилось, легкие бабочки запорхали в животе, прогоняя все оттенки страха.

Обойдя все экспонаты, я восторженно спросила:

— Это вы? То есть ваши?

Мой бомж засмущался, и его красноватое лицо стало багровым.

— Да…

— Вы сами рисуете?

— И не только… Вот это тоже мое.

И он показал на спаянную из разных кусков металла голову младенца.

Я заметила, что картины, скульптуры и инсталляции были на тему «мать и дети». Дети играют в баскетбол. Мама и ребенок в супермаркете. Ребенок ловит сачком бабочек. Рыбалка и пляж. Запуск воздушного змея на пляже у моря. И одна только картина была с изображением какого-то типичного московского двора и типовой многоэтажки.

И осторожно спросила:

— Это ваш дом?

Бомж тяжело вздохнул. Тень давно минувшей скорби появилась на его лице. Уголки рта поползли вниз.

— Да… Их больше нет, но они со мной.

И он рассказал, как все было. Я плакала. Тихо, аккуратно, так, чтобы ни в коем случае не нарушить обретенный покой его сердца.

Оказывается, мужчину зовут Иван Петрович Тихий. Еще пять лет назад он был счастлив и очень даже богат. Все, за что бы он ни брался, приносило успех. Жить бы да радоваться, собственно, как он и делал. Но в одночасье все исчезло. Утечка газа лишила его и дома, и семьи. От отчаяния он закрылся, замкнулся, стал пить по-черному. Все продал, оставил только этот гараж.

А однажды во сне он увидел все эти картины и не смог остановиться. Он рисовал день и ночь, тратя последние деньги на краски и холсты. Потом попробовал сделать одну фигуру из металла, а затем и следующую… и так за два года набралась настоящая выставка.

— Это все мои воспоминания. Я помню все эти дни: и запах, и лучи солнца, и красивый, звонкий смех жены, и ласковый, такой почти прозрачный, голос дочки…

Он закрыл глаза и вытер выкатившуюся слезу грязной рукой, оставляя черный след от мазута на лице, но тут же локтем вытер и его:

— Все это меня вылечило, а теперь дает новый смысл. А без них, — указал он на экспонаты, — и нет этой жизни. И ничего не надо: как-то грустно и пусто… До всего этого — хотел покончить с собой. Лежу, смотрю в окно и думаю, вот сейчас бы прыгнуть. Раз! И кончено — мучения, страдания, переживания… Но только вот встать тогда не смог, что-то не пускало. Ноги как каменные сделались. А во сне увидел все это: гараж, картины, даже статуи… Решил попробовать и больше не останавливался, — указал он на первую картину, потом на следующую, рука перешла на инсталляцию, и так экспонат за экспонатом.

И сколько радости и света было в его глазах, сколько красоты жизни чувствовалось в нем в тот момент. Передо мной стоял не бомж, а настоящий художник в рабочей одежде. Я уговорила Ивана Петровича продать мне одну из картин. Захотела повесить у себя в кабинете мальчишек, играющих в баскетбол. Он согласился. Телефона для связи у него не оказалось, но он уверил, что гараж — его дом, и он постоянно тут, далеко не отходит. Я сказала, что еще непременно его навещу.